Шрифт:
– - Какъ же вы всегда смялись надъ тми женщинами, которыя забываютъ вс общіе интересы и думаютъ только о семь, о дтяхъ? Вы ихъ называли няньками и кухарками, вы презирали ихъ... Помните, вы говорили, что он неразвиты, тупы и глупы?-- спрашивала Нина.
Ольга сдлала недовольную мину.
– - Ну что-жъ, и говорила! Мн такъ казалось, а выходитъ, что совсмъ иначе, потому что, если онъ пишетъ, значнитъ такъ оно и есть. Это очень жаль, что призваніе женщины такое узкое, но все же, вотъ видите, оно глубже мужского. Мужчина не можетъ произвести на свтъ ребенка, женщина же можетъ -- и только одна она, а ребенокъ продолжатель человчества, дороже его ничего нтъ въ мір. Разв не такъ?
– - Разумется, это такъ,-- помолчавъ, согласилась Нина.
– - Къ тому же, онъ вовсе не лишаетъ женщину интеллектуальнаго развитія и того, что онъ называетъ мужскимъ трудомъ, продолжала Ольга:-- женщина можетъ заниматься своимъ развитіемъ, пока у нея нтъ дтей, и вернуться къ умственному труду, когда у нея перестанутъ рождаться дти.
– - А т, которыя не выходятъ замужъ или у кого нтъ дтей?
– - Тмъ, конечно, предоставлена свобода участвовать въ мужскомъ труд, но онъ говоритъ: нельзя будетъ не жалть о томъ, что такое драгоцнное орудіе, какъ женщина, видите: драгоцнное орудіе!-- что она лишилась возможности исполнять ей одной свойственное, великое, замтьте -- великое -- назначеніе. Значитъ, мы должны, сдлать все въ мір, чтобы найти мужа и имть дтей. Вы согласны съ этимъ?
– - Знаете, пожалуй, это и такъ!-- сказала Нина.
– - Еще бы не такъ! Разв онъ можетъ ошибаться?-- каждое его слово -- великая, святая истина! Оттого я и полюбила Евгенія, позволила себ полюбить его, и ужасно хочу имть дтей, чмъ больше, тмъ лучше, и скоре! Въ этомъ все,-- а остальное не суть важно!
Она задумалась и нсколько мгновеній стояла, опустивъ руки, съ какимъ-то новымъ и непонятнымъ для Нины выраженіемъ лица. Потомъ она какъ бы очнулась и тряхнула своею толстою, растрепавшеюся косой.
– - Однако, все же спать надо!-- медленно произнесла она.-- Смотрите, совсмъ свтло... утро! Вотъ, ваши вещи уложены... я сейчасъ устрою вамъ постель... Завтра наговоримся... и вы увидите Евгенія; надюсь, онъ вамъ понравится... онъ такой милый, умный, такъ много въ немъ таланта и силы воли! Онъ достойный ученикъ нашего великаго учителя!...
VII.
Было уже совсмъ свтло, когда Нина раздлась и улеглась на диванчикъ, выслушавъ отъ Ольги обстоятельное наставленіе, какъ надо лежать на немъ, не вступая въ непріятную борьбу съ лопнувшей и торчавшей пружиной.
Сначала маленькой княжн казалось, что она совсмъ не заснетъ. Ей было неловко и холодновато, хоть она и прикрылась, сверхъ плэда, принесеннаго Ольгой, еще и своимъ мягкимъ, теплымъ пальто. Цлый вихрь мыслей и впечатлній клубился въ ея затуманившейся голов. Она старалась сосредоточиться на чемъ-нибудь; но никакъ не могла этого.
Ей не было теперь ни грустно, ни весело, она ни о чемъ не сожалла и ничего не боялась.
Широко раскрытыми глазами, въ которыхъ застыло выраженіе усталости, она безучастно, почти безсознательно глядла вокругъ себя на неуютную, запыленную обстановку комнаты. Она видла посрвшія кисейныя занавски двухъ оконъ, старые обои шоколаднаго цвта съ крупными разводами, въ причудливыхъ завиткахъ которыхъ ей представлялись странныя лица и фигуры. Она видла между оконъ небольшой письменный столъ, заваленный бумагами, газетами и коробками, а надъ нимъ прившенную этажерку съ книгами. Ей то-и-дло бросались въ глаза дв буро-зеленыя олеографіи въ тоненькихъ и облупившихся багетныхъ рамахъ.
Вся эта совсмъ непривычная постановка, а главное, ея неряшиливость производили въ ней чисто-физическое ощущеніе чего-то холоднаго, жесткаго и противнаго.
Но вотъ глаза ея стали смыкаться, и она заснула.
Об молодыя двушки спали крпко и проснулись только въ одиннадцатомъ часу.
Такъ какъ Ольг Травниковой,-- посл ночной работы надо, большимъ срочнымъ переводомъ или слишкомъ долгой, далеко за-полночь, душеспасительной бесды съ Евгеніемъ Вейсомъ о новосозданномъ христіанств,-- случалось иной разъ просыпаться даже около полудня, то и на сей разъ Генріетта Богдановна Хазенклеверъ не была нисколько удивлена. Однако, двочка Саша, терзаемая любопытствомъ скоре и хорошенько познакомиться съ гостьей, нсколько разъ подбиралась къ двери, прислушивалась и старалась хоть что-нибудь разглядть въ замочную скважину. Ничего не видя и не слыша, она возвращалась въ кухню, гд у плиты уже возилась Генріетта Богдановна. Въ половин одиннадцатаго она даже не могла утерпть и печаль нымъ голоскомъ объявила:
– - Спятъ-съ!
Генріетта Богдановна, пожилая особа, средняго роста и пропорціональнаго сложенія, безъ особыхъ примтъ, кром бльма на правомъ глазу и обычая ходить до обда, ради удобства, въ кофточк съ открытымъ воротомъ и совсмъ короткими, «бальными рукавами», неодобрительно на нее взглянула.
– - А ты нэшево шмигаль,-- вразумительно проговорила она:-- ты лючша кастрюль и пасудъ помой; будутъ просыпай, такъ тебэ звонокъ дадутъ.
– - Да, вдь, тамъ, Генріетта Богдановна, гостья, такая маленькая, хорошенькая и нарядная барышня!-- страстно объясняла Саша, стараясь поднять госпожу Хазенклеверъ на высоту своего любопытства и нетерпнія.
Но та методически и невозмутимо распоряжалась у плиты
– - Тебэ штой за тэло! На вотъ пьять копэкъ, спэгай въ лавочка за лимонъ.
Саша вздохнула, накинула на голову старый шерстяной платокъ и выбжала на лстницу. Съ лстницы она слетла такъ стремительно, что даже не замтила, какъ на площадк второго этажа сидвшіе другъ передъ другомъ котъ и кошка въ ужас отскочили отъ нея, приняли оборонительныя позы и подняли хвосты трубой. Когда она вернулась съ лимономъ, Генріетта Богдановна объявила ей, что «баришне звонка давалъ».