– - Хорошо,-- въ волненіи перебила его Ольга, беря у него изъ рукъ литографированную тетрадь:-- я прочту... сегодня же стану читать внимательно, съ восторгомъ... Только, Евгеній, вдь, ты все же ничего но объясняешь! Отчего ты не глядишь на меня? Зачмъ говоришь мн «вы»?. Да не мучь же меня... Пришелъ на минуту, уходишь такимъ... И ждать до вечера послзавтра! Евгеній!

Она опять потянулась, чтобы обнять его, но онъ быстро отошелъ.

– - Это великое произведеніе все вамъ объяснитъ, Ольга... Пожалуйста, не волнуйтесь... прочтите, и тогда увидите, что мы чуть было не погубили другъ друга... увидите, что отнын къ прошлому, гадкому и преступному прошлому, не должно быть возврата... До свиданья!

Онъ пожалъ ея руку и, прежде чмъ она могла опомниться, скрылся въ передней.

Нина долго сидла на Ольгиной кровати и думала свои смутныя, тревожныя думы. Она ничего не слышала, а потому догадалась, что Ольга и Вейсъ говорятъ шопотомъ. Ей стало совстно: она стсняетъ своимъ присутствіемъ жениха и невсту. Она хорошо помнила, какъ еще недавно ей были несносны вс люди, даже самые близкіе и привычные, когда они мшали ея разговорамъ съ графомъ Ильинскимъ.

Вотъ она слышитъ мужскіе шаги, это Вейсъ ходитъ. Онъ что-то говоритъ громко, потомъ опять понижаетъ голосъ. Шаги удаляются. Ничего не слышно... Нина все сидла въ темной комнат, едва-едва озаряемой блдными весенними сумерками, проникавшими въ глубокій, подобный колодцу, дворикъ пятиэтажнаго дома. Уже нсколько минутъ продолжалась полная тишина. Было только слышно звяканье ножей и вилокъ, очевидно чистившихся Сашей въ кухн, да ея тоненькій голосокъ, мурлыкавшій однообразную деревенскую псенку.

Наконецъ, Нина ршила, что Вейсъ ушелъ, и обрадовалась этому. Что же, однако, длаетъ Ольга? или и она ушла съ нимъ? не простясь... нтъ, этого быть не можетъ!

Тогда она подошла къ двери, нарочно громко нсколько разъ повертла ручкой и, пождавъ, отворила. Передъ письменнымъ столикомъ, гд горла лампа, сидла Ольга съ засаленной литографированной тетрадью на колняхъ и съ очень страннымъ лицомъ.

Увидя Нину, она поднялась со стула, видимо очнувшись и выходя изъ глубокаго раздумья.

– - Простите меня, Ольга,-- прямо сказала свою мысль маленькая княжна:-- я попала къ вамъ совсмъ не во-время и очень вамъ мшаю... Потомъ... я такая спорщица, я разсердила и васъ, и вашего жениха... вотъ онъ ушелъ, и все я виновата!

– - Что вы, Нина, что вы!-- отвтила Ольга, опуская глаза.-- Это я извиняюсь и за себя, и за него. Я не понимаю, что съ нимъ такое сегодня, онъ никогда такимъ не былъ... убжалъ, невжливъ, за что-то на меня сердится... даже тоску нагналъ!

Она печально улыбнулась.

– - Что это у васъ?-- спросила Нина.

– - А вотъ онъ принесъ... «Крейцерову Сонату» Толстого... Неужели вы не слыхали? Вс о ней давно говорятъ... Евгеній сказалъ, что это вещь геніальная, выше которой ничего нтъ, что въ ней ршены вс вопросы...

– - Отчего она такъ... а не напечатана?

– - Оттого... оттого, что великія вещи иногда не разршаются къ печати!-- многозначительно объяснила Ольга.-- Но это, какъ видите, не мшаетъ ихъ распространенію! Напротивъ!-- добавила она.

Нина взяла у Ольги тетрадь и ее разглядывала.

– - Тутъ даже не сказано, чье это сочиненіе...-- замтила она.-- Вотъ бы намъ съ вами прочесть громко! Хотите я начну читать, а потомъ вы?

– - Я хотла вамъ это предложить... Такъ интересно! Только вотъ что, Нина: вы, пожалуй, съ непривычки, будете плохо разбирать литографію, а я привыкла. Я начну.

– - Отлично!

Нина хотла было пойти на диванчикъ; но вернулась, вспомнивъ, что тамъ все время сидлъ Вейсъ и курилъ свой противный табакъ. Она сла у окошка. Ольга придвинулась къ ламп -- и началось чтеніе «Крейцеровой Сонаты».

Нина была вся -- вниманіе. Она готовилась наслаждаться твореніемъ своего любимаго писателя. Она слушала, не проронивъ ни одного слова.

На оживленномъ, подвижномъ лиц ея и въ синихъ выразительныхъ глазахъ отражались самыя разнородныя ощущенія. Она то глядла, предъ собою скучающимъ взглядомъ, то вдругъ загоралась проснувшимся интересомъ, то стыдливо вспыхивала и готова была, отъ ужаса и отвращенія, закрыть глаза, зажать уши и крикнуть Ольг, чтобъ она остановилась, что она не въ силахъ больше слушать.

Но она борола въ себ и досаду, и ужасъ, и отвращеніе -- и слушала съ жаднымъ вниманіемъ.

Уже потрясенная открытыми ей Ольгой тайнами, съ которыми не могла примириться, она видла теперь такую смрадную и безсмысленную картину человческаго общества, хуже какой ничего не могло быть.

Авторъ, устами полубезумнаго, циничнаго убійцы Позднышева, объявлялъ ей, что религіи нигд нтъ, что изъ десяти вступающихъ въ бракъ едва ли найдется одинъ, который бы серьезно относился къ супружеской врности, что большинство людей смотряіъ на поздку въ церковь лишь какъ на извстное условіе для обладанія такой-то женщиной.