“Вы уверены, мистер Пайн? Если у вас есть сомнения, возражения — озвучьте их сейчас или засуньте себе поглубже и больше никогда не подымайте эту тему”.

“Я, Джонатан, хочу и согласен работать”.

Его пальцы, закопавшиеся в складки одеяла, непроизвольно дернулись, когда он вспомнил, как подписался под всеми этими пунктами, где правительство снимало с себя ответственность за его жизнь. Джон Браун. Странно, Джонатан сменил столько имен — и сколько ему еще, возможно, предстояло сменить — но имя Джона Брауна и линии этой фальшивой росписи он запомнил особенно отчетливо.

Всего лишь какой-то Джон Браун — таких множество. Уничижение своей личности волшебным образом уменьшало боль, как будто Джонатан Пайн утекал из своего тела через этот крохотный мостик во внешний мир, уступая место плоду конвейерной обыденности. Джон Браун. Обыватель. Один из тысячи.

“Это не моя боль”.

Только бы они прекратили терзать его имя.

Чаще всего к нему приходил Дэниэл — крался тихонько, чтобы не разбудить, а потом, против всякой логики, начинал громко читать Джонатану о медузах, иногда разбавляя сухие энциклопедические факты забавными комментариями. Иногда он уставал, и, закрыв книгу, болтал ногами, сидя на постели, бормотал что-то о Роупере, Джед, лошадях и том, что они все будут делать, когда Томас, он же Джонатан — он же Джон Браун — “перестанет болеть”.

“Какой живой и непосредственный мальчик”, — шепнула Софи, нежно склоняя голову к груди Джонатана и устраиваясь там так, словно бы никуда и не уходила со времен Каира. — “Не считайте меня слишком циничной, мистер Пайн, но вы не думали, что он мог бы помочь вам в этом щекотливом деле? В конце концов, дети всегда искупают грехи своих отцов”.

Он молча, хотя и с некоторым стыдом, соглашался.

Вторым был басовитый голос Фриски, и он совсем не нравился ни Софи, ни Джонатану. В нем не было ничего британского, в том числе и обходительности или воспитанности, а самое худшее — этот человек оказался беспредельно предан Роуперу и обладал завидной способностью долгое время проводить без сна. Джонатан иногда сталкивался с его свинцовым душным взглядом, которым тот следил за ним, полуприкрыв глаза. Так проходили их вечера — в полусонном напряжении, начисто лишенным хоть периодического ощущения безопасности. Впрочем, затуманенный сотрясением мозга разум Джонатана слишком часто проваливался в темноту, чтобы постоянно быть начеку.

“Нельзя нам попасться к нему в лапы”, — говорила Софи, загораживая одутловатое лицо Фриски своим стройным телом. С присущей ей всегда самоотверженностью, она каждую ночь милостиво скрывала Джонатана ото всех недоброжелателей, принося несколько часов отдохновения.

Как он мог не отвечать ей?

“Софи. Софи. Софи”.

Он не способен был еще говорить, но пытался выразить свою благодарность любыми способами.

— Кто такая Софи? Ваша девушка? Можем ли мы ей позвонить?

“Ох, это она, Джонатан… Та самая”.

Джед приходила по утрам, разыгрывая из себя заботливую сиделку, с тем лишь отличием, что все ее методы терапии лежали в области душевных расспросов о самочувствии Джонатана. Склоняя к нему голову на лебединой шее, она расплывалась в улыбке, которой позавидовали бы голливудские дивы, и одаривала его своим фальшивым сочувствием с тем же фальшивым рвением. Однако другие, более приятные вещи, окупали худшую сторону ее визитов. В лучшие дни Джонатан отмечал, как ненавязчиво бедро девушки Роупера касается его бедра, как в разрезе халата, наброшенного на бикини виднеются длинные молочно-белые ноги (и изящные ступни, впрочем, их Джонатан пока не имел возможности разглядеть как следует), над которыми не властно даже майоркское солнце. Она его и волновала, и раздражала одновременно — все в ней было наигранно и гротескно — настолько, что просто не могло быть правдой ни по одному закону мира. И Джонатан уже не подавлял в себе желание узнать, что именно скрывалось за этой маской. Мог бы он увидеть за ней кого-то похожего на Софи? Какая на самом деле женщина могла бы продержаться с Роупером так долго? Сохранить его интерес? Не дать ему сломать ее маску отчуждения? Или Роуперу было дело лишь до ее изумительных бедер, на которые и сам Джонатан смотрел все время, пока раздумывал над этими животрепещущими вопросами?

“Это начало истории… — шептала ему Софи. — Вашей истории”.

И Джонатан кривился, хотя излишние движения и доставляли ему боль. Легкомысленная. Тривиальная. Бездумная. Пустышка. Как такая женщина могла привлечь его внимание? Софи не соглашалась — из женской ли солидарности, или в надежде залечить сердце Джонатана, она вступала с ним в ожесточенно-нежный спор, длящийся до последней секунды визита Джед.

После смерти Софи, Джонатан открыл, что арабка была невероятно многоречивой женщиной. Но она всегда замолкала, когда появлялся четвертый голос.

В первый раз эта гостья скользнула в комнату почти бесшумно — маленькая элегантная женщина с черными растрепанными волосами. Шагая через комнату в одной длинной мужской рубахе, она сильно качала бедрами, но, как казалось, не из дани женской привлекательности, а из небрежности, словно просто напросто привыкла к такой расхлябанной походке. Опустившись в кресло-качалку около Джонатана, она потянула вниз ткань, намокшую от брызг Средиземного моря. Дочь майора Коркорана была старше Джед, но однозначно младше Анджелы Берр, хотя подозрительность и гневливость оставили на ее лице несколько слишком неподходящих молодости морщин.

“Ммм…” — загадочно протянула Софи и замолчала.

Джонатан втянул в себя воздух, готовясь к обороне, вспоминая наставления Берр. Аромат соли сбил его с мысли — это Корки принесла с собой свежесть моря и прохладу. Корки, которую следовало опасаться, заставила его дышать глубже и свободнее, в то время как Джед была удушающим солнцем, окутывающим Джонатана жаром разогретого шезлонга и атласной мягкостью кожи.

— Милый мой, Джонатан-Джек-Томас, — голос Коркоран был похож на мужской, с тем лишь отличием, что в хрипотце проскакивало больше звонких капризных ноток. — Прекрасные веснушки у ваших глаз заставляют меня думать, что вы уже на пути к выздоровлению. Хорошая новость для наших горничных. Они, знаете ли, не привыкли к лежачим гостям, а их сердца обливаются кровью из-за сохранности итальянского постельного белья, которое вы давите своими восхитительными ягодицами. Кстати, а на них тоже есть синяки? Вот ведь досада…