А вот сундук с сокровищами был абсолютно другим. Драгоценные камни были так тщательно прокрашены, и каждое крошечное звено украшений было отдельно нанизано, что они качались туда и сюда, когда я дула на них. Золотые монетки, которые выглядывали по краям, блестели и выглядели как настоящие. Я вскрыла шарниры канцелярской скрепкой и открыла крышку. Внутри находилась целая груда драгоценностей и монет.

Я вытряхивала их наружу, скребла кончиком ногтя. Что бы здесь не прятала Верити — если это конечно не было сделано ею для того, чтобы с того света посмеяться над моей глупостью — это должно было быть чем-то важным, раз она приложила к этому столько усилий.

Со слышимым щелчком открылось потайное дно сундучка. Небольшое отверстие проходило глубоко внутрь подставки, и было покрыто…какой-то тканью. Это был черный, абсолютно сухой бархат, который на ощупь казался мягким и слегка мятым. Я ощупывала его, пока не дотянулась ногтем до тоненького шёлкового шнурка. Я дёрнула его и вытащила маленький чёрный мешочек. Дрожа, я потянула за шнуровку и вытряхнула содержимое на ладонь.

Кольцо. Нежный кружок из золота, такой тонкий и изящный, что я побоялась до него коснуться. В самый центр был инкрустирован мерцающий, кобальтово-голубой камень, не ограненный как сапфир, а гладко отшлифованный и блестящий как опал. Камень, словно маленький компас с направлениями света, был укреплен с четырех сторон бриллиантами, каждый из которых с легкостью мог украшать отдельное обручальное колечко.

— Бог мой! — я не слишком разбираюсь в украшениях, но это искусное сверкающее кольцо должно было быть очень дорогим — очень-очень дорогим, чтобы оплатить Верити всё, что она заработала этим летом, пока была у ее тети. Неужели она украла его? Это из-за него ее убили?

Я снова и снова вертела в руке кольцо и пыталась с закрытыми глазами нащупать и разобрать выгравированную надпись на его внутренней стороне. Мягкий голубой цвет камня напоминал цвет глаз Верити.

Кольцо принадлежало ей. Я с полной уверенностью ощущала это в сердце. Только это, к сожалению, совсем не объясняло, как оно у нее появилось.

Но мешочек из-под кольца оказался не пустым. Я вновь потрясла его и обнаружила карту памяти, как в моей камере. Когда я, наморщив лоб, рассматривала ее, я услышала, как мама открыла заднюю дверь.

— Мо, почему Колин сидит снаружи? Тебе следовало пригласить его в дом, предложить стакан… Мора Кейтлин Фицджеральд! Почему на раковине вмятина размером с блюдце?

Проклятье. Я так и знала, что что-то забыла. Пока мама поднималась по лестнице, я смела кольцо и карту памяти в чехол от моей камеры.

— Величиной с блюдце! Что ж ты сделала?

— Я уронила сковороду. Я пожарила себе сыр, а когда хотела помыть сковороду, она выскользнула у меня из рук. — Как говорится: если хочешь, чтобы что-то получалось лучше, нужно только практиковаться в этом, то же самое и с ложью. — И вмятина не такая уж и большая.

— Раковина начнет ржаветь. Нам придется ее заменить. Я тебя не понимаю, — добавила мама и тут она впала в ярость. — Ты носишься со своей камерой, как с младенцем, а к моим вещам у тебя нет никакого уважения. И почему в мусорном ведре лежит целая груда стекла?

От моей мамы ничего не может ускользнуть. Она вообще не высокого мнения о людях, которые имеют какие-то секреты и считают нормальным, хранить их.

— Мо? Это стекло?

Я пожала плечами. — Я выронила бутылку с холодным чаем. Сегодня просто не мой день.

— И что я по-твоему должна сделать с раковиной? Ремонт, между прочим, стоит денег.

Я хотела лишь того, чтобы она ушла. Кольцо лежало в чехле от моей камеры — и это первое настоящее, осязаемое доказательство, которое у меня было и которое умоляло меня, рассмотреть его поближе. Мне нужно было спланировать, как сегодня ночью ускользнуть. Но прежде всего мне нужно было избежать назревающей ссоры, так как дальше речь пойдет не о раковине, а о вечеринке или о чем-то подобном.

Это могло бы стать такой ссорой, которую мы бы вели годами, не обмолвившись и словом. Я не знаю, когда мне стало понятно, что моя мама ожидает от меня, что я буду идеальной дочерью, словно всё мое хорошее поведение было бы чем-то сродни покаянию за грехи моего отца. Я знала лишь, что я устала от этого.

— Хорошо, — рявкнула я, — я оплачу ремонт. Мне ведь совсем не нужны деньги, ведь я следующие сто лет всё равно никуда не выйду.

— Не смей говорить со мной в таком тоне. Я только лишь забочусь о тебе. Все мы заботимся о тебе.

Я бросила взгляд из окна. Колин сидел в своем грузовике, ел сандвич и читал какую-то маленькую книжку.

Да. Все присматривают за мной — или по меньшей мере следят за тем, что я делаю. Как и всегда. Я ненавидела это. И я ненавидела, что именно мне нужно было за всё извиняться.

— Всё равно. Мы закончили? Я должна еще дочитать Короля Лира.

Мама сузила глаза и поджала губы. — Через полчаса будет ужин, — произнесла она, резко развернувшись на каблуках.

— Я не голодна, — крикнула я и хлопнула дверью. Я была, наверно, единственным подростком в Америке без замка на двери в комнату. И это раздражало, особенно сейчас. Я выудила кольцо и карту памяти из чехла, одним ухом прислушиваясь, не возвращается ли мама.