Они проходили мимо той же лавки чучел. Все те же дикие кошки, и золотистый фазан, и огромная пила-рыба. И та же надпись на ярлыке: "Заходит в мелкие бухты и заливы". Фейни так и подмывало бросить картонку и улепетнуть. Но какая ни на есть, а работа.

– Фениан, - таинственно сказал док Бингэм, - знаете вы Могаук-хаус?

– Знаю, сэр, мы в типографии выполняли для них заказы.

– Но они-то вас в лицо, надеюсь, не знают?

– Не думаю... Я только раз относил им отпечатанный материал.

– Чудесно... Так запомните - моя комната номер триста три. Обождите немного и приходите минут через пять. Вы рассыльный от портного, понимаете, и присланы за костюмами в чистку. Подниметесь ко мне в комнату, захватите что надо и отнесете ко мне в контору. А если кто спросит, куда вы это несете, - говорите к "Леви и Гольдштейну", понимаете?

Фейни тяжело перевел дух.

– Понимаю.

Когда он добрался до маленького номера под самой крышей Могаук-хауса, док Бингэм расхаживал по комнате.

– От "Леви и Гольдштейна", сэр, - сказал Фейни, глядя ему прямо в глаза.

– Мой милый, - сказал док Бингэм, - ты будешь расторопным помощником, я рад, что нашел тебя. Я дам тебе доллар в счет жалованья.
– Говоря это, он вынимал платье, бумаги, старые книги из большого чемодана, стоявшего посреди комнаты. Все это он тщательно запаковал в одну картонку. В другую он положил пальто на меху.

– Это пальто стоит двести долларов, Фениан, остатки прежнего величия. Ах, осенние листья Валламброзы... Et tu in Arcadia vixisti... [И ты живал в Аркадии (лат.)] Это по-латыни, на языке ученых...

– Мой дядя Тим, у которого я служил в типографии, хорошо знает латынь.

– Как думаешь, дотащишь все это, Фениан?.. Не тяжело будет?

– Нет, что вы, конечно, донесу.

Фейни хотелось напомнить про доллар.

– Так отправляйся... Подожди меня в конторе.

В конторе Фейни застал человека, сидевшего за второй конторкой.

– Ну, в чем дело?
– заорал он на Фейни пронзительным голосом. Это был востроносый, желтолицый молодой человек. Прямые черные волосы стояли у него торчком. Фейни запыхался, взбираясь по лестнице. Руки у него онемели от тяжелых картонок.

– Это что? Какое-нибудь новое дурачество Манни? Скажи ему, чтобы он отсюда выметался, другая конторка остается за мной.

– Но доктор Бингэм только что нанял меня для работы в "Товариществе по распространению литературы".

– Ну и черт с ним, что нанял.

– Он сам сейчас сюда придет.

– Ладно, подожди его, да заткнись, не видишь - я занят.

Фейни угрюмо уселся у окна, в кресло-вертушку - единственное кресло, не заваленное грудами маленьких непереплетенных книжек.

В окно видны были одни пыльные крыши и пожарные лестницы. Сквозь закоптелые стекла он смутно различал другие конторы, другие столы. На столе перед ним громоздились перевязанные книжные свертки, а между ними гора неупакованных брошюр. Заглавие одной из них бросилось ему в глаза.

КОРОЛЕВА БЕЛЫХ РАБЫНЬ

Скандальные разоблачения Милли Мешам, шестнадцати лет

похищенной у родителей и обманом вовлеченной гнусным

соблазнителем в жизнь греха и бесчестья.

Он принялся читать книгу. Во рту у него пересохло, и весь он покрылся липким потом.

– Никто тебя не останавливал?
– прервали его чтение басистые раскаты дока Бингэма. Прежде чем он успел ответить, голос из-за конторки заводил:

– Слушай, Манни, выметайся, пока не поздно... Вторая конторка за мной.

– Не тряси на меня своим колтуном, Сэмьюэл Эпштейн. Мы с моим юным другом как раз подготовляем экспедицию к аборигенам хинтерланда штата Мичиган. Сегодня в ночь мы отправляемся в Сагино. Через два месяца я вернусь, а тогда вся контора будет за мной. Этот молодой человек будет сопровождать меня, чтобы поучиться нашему делу.

– Черта с два, дело, - проворчал человек за конторкой и снова уткнулся в бумаги.

– Промедление, Фениан, смерти подобно, - сказал док Бингэм, по-наполеоновски закладывая жирную руку за борт жилета.
– Есть в жизни человека приливы и отливы, но, взятая в целом, она...

И больше двух часов Фейни потел под его руководством, завертывая книги, увязывая их в большие пакеты и наклеивая адрес товарищества "Искатель истины и Кo" - Сагино, Мичиган.

Он отпросился на часок домой повидать своих. Сестра Милли поцеловала его в лоб тонкими сжатыми губами. Потом разрыдалась.