Милостиво улыбаясь, док Бингэм развязал веревку и развернул пакет у себя на коленях. Одна из книжек выскользнула на пол. Фейни узнал "Королеву белых рабынь". Кислая гримаса мелькнула по лицу дока Бингэма. Он проворно наступил ногой на упавшую книжку.

– Ведь это же "Евангельские беседы", мой милый, - сказал он, - а я говорил тебе о "Кратких проповедях на все случаи жизни" доктора Спайкнарда.

Он протянул полуразвернутый пакет Фейни, который поспешно схватил его. Потом док Бингэм нагнулся, медленным плавным движением вытащил книгу из-под подошвы и сунул ее себе в карман.

– Придется мне самому сходить, - еще слаще промурлыкал он.

Как только кухонная дверь захлопнулась за ними, од яростно прорычал прямо в ухо Фейни:

– Под сиденьем, ясно тебе было сказано, крыса ты мокрая. Попробуй сыграй со мной еще раз такую штуку. Я тебе все кости переломаю.

И коленкой он так наподдал Фейни по седалищной части, что зубы у того щелкнули, и он пулей вылетел на дождь.

– Я, честное слово, не нарочно, - заныл Фейни, идя к сараю.

Но док Бингэм уже вернулся на кухню, и голос его уютно журчал, пробиваясь в дождливые сумерки вместе с первым лучом зажженной лампы.

На этот раз Фейни позаботился распаковать сверток прежде, чем нести его в дом. Док Бингэм принял книги, даже не взглянув на Фейни, и тот укрылся за выступ печной трубы. Он стоял там, окутанный парами своего сохнущего платья, и слушал раскатистый голос дока Бингэма. Он был голоден, но никому и в голову не пришло предложить ему кусок пирога.

– О, дорогие друзья мои, как передать мне вам, с какой благодарностью всевышнему находит наконец внимающих ему слушателей одинокий проповедник Евангелия в странствиях своих среди плевел и зол мира сего. Я уверен, что эти маленькие книжки утешат, заинтересуют и вдохновят всякого, кто возьмет на себя труд прочитать их. Я настолько уверен в этом, что всегда вожу с собой несколько лишних экземпляров, которые и распределяю за умеренное вознаграждение. У меня сердце кровью обливается, что я еще не в состоянии раздавать их даром.

– А почем они?
– спросила старуха, и лицо ее внезапно заострилось.

Руки костлявой женщины беспомощно повисли, и она покачала головой.

– Ты не помнишь, Фениан, - спросил док Бингэм, беспечно откидываясь в своей качалке, - не помнишь ли ты, какова была себестоимость этих книжек?

Фейни был обижен. Он не отвечал.

– Поди сюда, Фениан, - медовым голосом позвал его док Бингэм.
– Позволь напомнить тебе слова бессмертного певца:

Смиренье - лестница младого честолюбья,

Пока по ней карабкается вверх,

Свое лицо к ней отрок обращает;

Но лишь сошел с последней он ступени,

Как тотчас же становится к ней задом.

– Ты, должно быть, голоден. На, доешь мой пирог.

– Нет, зачем же. Найдется у нас кусок и для мальчика, - сказала старуха.

– Кажется, десять центов, - выходя из-за трубы, выговорил наконец Фейни.

– Ну, если десять центов, я бы взяла одну, - быстро сказала старуха.

Костлявая женщина хотела что-то сказать, но было уже поздно.

Не успел еще кусок пирога попасть Фениану в рот, а блестящий десятицентовик перейти из старой папиросной коробки с буфета в жилетный карман дока Бингэма, как за окном послышалось звяканье упряжи, и сквозь дождь и мрак мелькнул тусклый свет фонаря.

Старуха вскочила на ноги и с волнением обернулась к тотчас же открывшейся двери. Грубосколоченный седой мужчина с козлиной бородкой, торчавшей на круглом красном лице, вошел в комнату и стал стряхивать воду с отворотов кожана. Худой подросток с выпяченным кадыком на тощей шее, с виду однолеток Фейни, вошел за ним следом.

– Здравствуйте, сэр, здравствуйте, сын мой, - прогромыхал док Бингэм, дожевывая пирог и допивая кофе.

– Они попросили поставить лошадь к нам в сарай, покуда дождь поутихнет. Это ничего ведь, Джеме?
– неуверенно спросила старуха.

– Ну что ж, - буркнул тот, тяжело усаживаясь в свободное кресло. Книжку старуха уже спрятала в ящик кухонного стола.
– Книгами промышляете, что ли?

Он сурово поглядел на распакованный сверток.

– Так нам тут этого барахла не нужно. Ну а вы ночуйте себе на здоровье в амбаре. Не такая ночь, чтобы кого-нибудь выкидывать на улицу.

Они распрягли лошадь и сами устроились на сене над коровьим стойлом. Перед уходом из кухни хозяин заставил их отдать спички.

– Где спички, там и до пожара недолго, - сказал он.

Лицо дока Бингэма было мрачнее тучи, когда, завернувшись в попону, он бормотал что-то о "бесчестье носителю сана". Фейни был возбужден и счастлив. Он лежал на спине, прислушиваясь к журчанию воды по желобам, к приглушенному шороху жующего скота, и глубоко вдыхал запах сена и теплую луговую свежесть коров. Ему ни спалось. Хотелось чувствовать возле себя ровесника, поговорить с ним. Какая ни на есть, а работа, и потом, можно свет посмотреть.