Вот это новости! Нет, я должен был догадаться – очень уж неласково некоторые тут на Лугия смотрят. Киваю, стараясь быть невозмутимым, не хочется, чтобы галл потом над моей наивностью потешался.

– Об этом сейчас не будем. Ты рассказывал о Тотиле.

– О нём. До того дня никто не считал его за человека. Бывают калеки, которых хочется жалеть. Бывают те, кто внушает уважение. Этот не был ни тем, ни другим. Он родился хилым, но зрячим. Моя мать была повитухой, рассказывала, Йегер - отец Тотилы - хотел размозжить ему голову об косяк. Жаль, что он этого не сделал – жена не дала. Она любила своего первенца. Но вторым родился здоровяк Рейн, и вождь успокоился. Урод старше меня всего на несколько лет. Я помню, как он путался у нас под ногами, а мы отпихивали его – он видел хуже крота и мешал в наших играх. Лет в двенадцать он вовсе ослеп.

Неприятная была история. Что она проясняла в наших поисках?

– Я говорил, что он всегда был жалким. Всегда клянчил, ожидая, чтобы его пожалели. Рейн был ему заступой, он не слишком умён, но у него крепкие кулаки.

Внезапно я замечаю, как побелели скулы Лугия. Он почти не слышит гота, но в лице застыло напряжённое внимание:

– Ты сказал, вам отдали деревню антов?

– Да, вожди договорились миром, и мы не ожидали, что там возьмутся за топоры. Их большак пытался с нами спорить, вспоминал, что деревню взял под свою руку Эйнгард. Нам надоело, и Рейн просто снёс ему голову. Но у них были крепкие мужи. Драка случилась большая. Многим проломили головы, а потом мы хватали девок за косы и веселились от души. Кажется, Йегер тоже этим занимался, наш прежний вождь был охоч до баб. Баба его вилами и проткнула. Пояс Донара всегда носили над головой вождя. Когда его убили, пояс упал на землю. И его подобрал Тотила.

Хаген делает такой большой глоток, что его лицо от усилия багровеет. Воин справляется с пивом, но не с воспоминаниями:

– Он нацепил пояс вокруг бёдер и держал его руками, но это не было смешным. Будь я проклят, если когда-нибудь забуду тот день! Почему та баба не проткнула своими вилами заодно и слепого?

– А что произошло? – спросил я. Лугия явно мучило что-то другое.

– Пояс дал ему силу. Не знаю, что это за сила. Но временами, когда он надевал его, казалось, что Тотила ВИДИТ. Видит скрытое от обычного взгляда. Даже голос его звучал страшно. В тот день он был единственным вождём.

– Почему же он не стал им?

– Ты не знаешь наших обычаев, Меч Истины, хоть и рядишься в наши одежды. Вождём не может быть тот, кто испытал телесный ущерб. Это пристало лишь колдуну. Поэтому вождём выбрали Рейна. Слепца это не обрадовало, он думал, что сумеет обойти обычай. Мёртвые глаза Тотилы зрят потустороннее. Он стал волшебной силой Рейна. А заодно его мозгами.

– Так ваш вождь глуп?

– Как эта плошка. В дружине найдутся воины, которые более достойны этого места.

Я подумал, не говорит ли он о себе.

– А кто такая Гуннхильд?

Он моргнул белёсыми ресницами, удивляясь моей осведомлённости:

– Моя сестра. Почему ты спросил о ней?

– Ты сказал, что она должна подарить Рейну сына. С этим какие-то трудности?

Пусть думает, что Визарий, как Тотила, зрит невидимое. Лугий, кстати, тоже выпучил глаза, но этот от крайнего возмущения. Да, я не кинулся на помощь женщине, увы мне! Тут бы сарматам для начала помочь. А я пока не вижу, как.

Хаген едва не поперхнулся пивом.

– Тебе многое известно. Странно это, если подумать, но наш здоровенный боров до сих пор не дал ребёнка своей жене. Да и та девчонка, которою родила ему Гейст, вряд ли от него. Сестра сочла сроки: получается, девка была на сносях, когда её взяли. А что это за вождь, который не может иметь детей?

– У тебя, понятно, они есть.

– Двое, парни оба, - гордо отвечает Хаген. Потом вдруг смолкает, напряжённо ловя мой взгляд.

А он не так глуп, как могло показаться. Очень умело возбуждал наши подозрения против Тотилы. Да, жрецу необходим пояс, он даёт ему силу. И всё же Хаген проговорился, у него в этом деле тоже прямой интерес. Власть братьев, похоже, напрямую связана с силой Гераклова пояса. И самому Хагену это очень не по нраву.

Аяна

Визарий сказал: «Не вижу силы за жрецом. А всё же есть среди них настоящая сила. Иначе навряд бы Тотила с поясом управился». Так вышло, что я с этой силой повстречалась. Мужикам моим невдомёк, да и мне до поры непонятно было.

Привлекла меня к ней чужая, не германская молвь, которая мне внятна была. Я говорила уже - до двенадцати лет себя не помню. Так, обрывки одни: землянку в лесном селении, отцово лицо. Он не такой, как я, был - светел лицом и волосом. Мне-то от мамки вороная грива досталась. Что звали меня не Аяной, о том я доподлинно знаю. Когда меня в рабстве посекли, а потом безумие Богини нашло, когда я Нония с холопами превратила в отбитое мясо, речь надолго отнялась. Мирина меня выходила и с собой в степь взяла. Там и дали мне новое имечко.

Мыслила я, навсегда уж забылось прежнее. Сначала амазонкой была, говорила всё по-сарматски, хотя понимала и готскую молвь. И латыни в плену научилась, а уж после вовсе стала на ней говорить, когда римлянин замуж взял. Мои-то все на римском языке говорят, даром, что один из них галл, а другой вовсе чёрный, как уголь. Сам же Визарий какую только речь не превозмог. Мыслю, нет никого умнее, хоть он смеётся, говорит: «Нашла тоже светоч разума!»

А вот мой родной язык Марку незнаком. Жмёт плечами: «Я те языки знаю, на которых в плену говорили. И те, у кого сам подолгу жил». Так и пряталось моё прошлое от меня, пока я ту белую девку не повстречала.