– А что, не помешало бы. Мне нужно кое о чём его порасспросить.

– А именно?

Он кидает мне лукавый взгляд:

– Хочется знать, как это воинство интерпретирует подвиги Геракла. А ты противник выпивки с героями? Хорошо, я всё вылакаю сам.

Да пошёл ты со своими шутками!

…Тогда мне ещё казалось, что можно прожить, испачкавшись в крови, но не коснувшись грязи.

– Не обижать антов, - приказал вождь. – Незачем прибегать к насилию без нужды.

Этим он меня купил. Эйнгард всегда поступал разумно. И очень любил свои решения подробно объяснять. Таким он мне и запомнился: жестоким и величавым, вдохновенно воспевающим силу. Любая иная дружина уже ловила бы девчонок за косы и вздымала кур на пики. Эйнгарду это было не нужно, поэтому мы вели себя гостями. Поход за данью под его началом не превращался в разбой, его руку принимали если не с радостью, то и без отчаянья. Жаль, в тот раз вышло не так. И Боги не пронесли меня мимо этой деревни.

В Эйнгарде не было ничего германского, кроме имени. Кажется, он был римский бастард. Сейчас, когда я пытаюсь вспоминать, он совсем не кажется мне красивым: чёрный, с огромным носом, больше всего походивший на ворона. Особенно когда поглядывал искоса, поводя этим клювом. А когда говорил, рот искажала гримаса – память о давнем ранении. Он пережил много битв.

– Запомни, солдат, никто не должен думать за тебя! Как тебе остаться в живых? Разве это дело полководца? Полководец решает великие задачи, он выигрывает сражения.

Я ничего не спрашивал, он мог говорить за двоих.

– Хочешь сказать: как выигрывать сражения, когда проиграна война? Рим падёт завтра, если он ещё не пал сегодня. Есть ответ, только он не для простых солдат. Ты готов к нему?

Вино не кончалось, красноречие Эйнгарда тоже.

– Сильный сам устанавливает законы. Это особенно важно сейчас, когда иных законов нет. Ты – сам себе герой, полководец и бог. Веди битву так, чтобы не проиграть свою войну.

Угрюмый испанец цедит сквозь зубы:

– В одиночку не выигрывают войны.

Эйнгард пускает взгляд, как стрелу:

– Ты не готов сам быть себе полководцем, Мунд? Тогда доверься мне!

Альви всегда был жизнерадостным:

– Мы доверимся тебе, а ты продашь наши задницы при первой возможности! – и весело скалится. Он молод, но у него гнилые зубы.

Ворон щерится в привычной гримасе, иногда она заменяет ему улыбку:

– Непременно! Почему ты сомневаешься?

Нет, нас он долго не продавал, мы были его любимцами: я, Альви и Мунд. Он пестовал нас, учил, наставлял. Я много раз видел, как Эйнгард приносил друзей в жертву обстоятельствам, но думал, это не коснётся меня. Вернее сказать, у Ворона не было друзей. Он не позволял себе привязываться к кому бы то ни было.

– Привязанность ослабляет, Лугий, запомни это! Зачем тебе друг? Чтобы опереться на него? Ты что – хромой? А если нет, нужны ли тебе костыли?

Мундом он пожертвовал, когда лесное племя потребовало Божьего Суда. Испанец был силён на мечах, но их кузнец на всё решился, бросая вызов. Силища в его теле была немереная. Они с Мундом просто искромсали друг друга. Не помню, как вождь объяснял тамошним ничейный результат поединка. Нам всё равно пришлось уйти. Я впервые жалел. А, может, и к лучшему – не успел к ней привязаться.

Мунда мы поминали без особого сожаления.

– Испанцу было всё равно: жить или умереть, - сказал Эйнгард. – Такие, как он, обуза в настоящем бою. Надёжен только тот, кто до последнего будет сохранять свою шкуру. А значит, с той стороны до тебя не дотянется враг. Помянем Мунда! Туда ему и дорога!

Прежде я внимал ему если и не с восторгом, то с пониманием. Но испанец умер, как настоящий мужик. Умер за чужое преступление. Я даже не знаю, кто его украл, тот меч. Позже, увидев его у вождя, спросил об этом. Эйнгард просто пожал плечами:

– Тот, кто сделал это, был гнидой, и не стоит о нём вспоминать. Меч обнаружили воины через день после того, как мы ушли из деревни. Вора сунули в мешок и утопили в болоте. Дело решено.

– Почему же ты не вернул меч антам? Кажется, у того кузнеца есть сын.

Ворон криво усмехнулся и стиснул моё плечо:

– Никогда не совершай такой ошибки, когда сам станешь вождём. Решение вождя всегда верно. Даже если он ошибается. И что нам за дело до лесного увальня, возомнившего, будто может спросить ответа у воинов? Мунд настрогал его ломтями, и правильно сделал.

У Эйнгарда всегда был готов ответ. Он разменивал людей как фигурки в странной восточной игре, которую очень любил. Ему так и не удалось обучить меня этой премудрости. Я сражался за каждую пешку, и потому проигрывал битвы.

Альви… Альви был последней пешкой. Он не усомнился, когда Ворон с усмешкой приказал ему: «Убей!» Юнца я ещё жалел, поэтому они успели ранить меня три раза. Он сам нанёс мне одну из ран. После, вспоров брюхо Альви, я не жалел уже никого.

– Почему ты отдал их? Ты же знал, что эта деревня значила для меня! Мы обещали им защиту! Они платили нам за это.