Я за своих мужчин не опасалась: Визарий всегда выход найдёт, а Лугия перехитрить – тут не драчливый гот нужен, а толпа болтливых греков человек в двадцать. И то не сказано, что справятся. Мне за себя страшно было. До того страшно, что согнуло в три погибели у бревенчатой стены дружинного дома. Когда мой дом чужаки сожгли, а мне юбки задрали, кажется, меня тоже так рвало. А они били и, знай, продолжали своё.

Тошная муть отпустила внезапно. Кто-то положил мне холодную ладошку на лоб. Я дёрнулась. Нехорошо, чтобы стыдную хворь кто-то видел. Надо мной склонилась странная девка: тощая, как смерть, белые волосы закрывали лицо. А когда их откинула и подняла глаза, меня будто пронизало. В лице ничего такого особенного: тонковатые губы, нос уточкой. А глаза будто бы с другого лица, не могло быть у этого заморыша таких огненных глаз. По-другому не скажу – будто синее пламя!

Девка заговорила со мной, и голос был с лёгкой трещинкой:

– Снасильничал кто? Ты мне скажи, я травы знаю – вытравишь, как и не было.

Я не сразу поняла. Её готская молвь была странной, по-германски звучало вчуже, но мне был знаком строй речей. Не знаю, откуда.

Наверное, я долго молчала, удивляясь. Она нетерпеливо кивнула в сторону дружинного дома:

– Видала, как ты на Рейна смотришь. Так глядят, кого не по своей воле на сено затащили. А он со многими так-то. Силой брали, говорю, или по любви?

Тут до меня дошёл смысл её слов. И я вовсе онемела.

Меня это мучило давно. Иногда я даже думала: а не повредили мне те, первые, что-то нужное? Визарий хотел сына, с тех пор, как я сама сказала о нём - всё ждал. Я тоже ждала, но Богиня Луны, должно быть, осерчала на амазонку, осмелившуюся бежать от судьбы. А мы вместе уже полгода.

Я никогда не говорила Визарию слова любви. И он не говорил их мне. Просто он умел так смотреть – будто вечернее солнышко светит. Смотрел в глаза и брал в ладони моё лицо. И обнимал, а мне становилось надежно и спокойно, не высказать. Мы не нуждались в словах, или стеснялись их.

Вот сколько всего всколыхнула в один миг странная девка своим вопросом. Не в силах вымолвить, я просто помотала головой.

– Мужняя ты? – снова деловито спросила она.

Я кивнула.

– Что же ты, мужняя да непраздная, дома не сидишь? Дитю скоро два месяца будет.

– Мужа недавно едва не убили. Не оставлю его!

Это я тоже не скоро забуду. Никогда Визарий не был слабым, никогда не просил о помощи. И как меня римлянин к его постели привел, показалось, что не он там лежит. Белый, как полотно, худой. Я прежде и не видела, что он худой. Длинный, жилистый – это да. Лёгкий, как барс, несмотря на огромный рост. Он и в любви не тяжёл, щадит меня, понимает, чего боюсь.

А пока вот так лежал, бессильно вытянувшись, я от страха изнемогла. Мне впервые представилось, что я могу его потерять. И что со мной будет тогда? Никогда об этом не думала. А как он в себя пришёл, мне впервые захотелось звать его по имени. У него красивое имя – Марк. Он ещё спросил, почему вдруг. А я сказала: «Визарий – это твоя знатная римская фамилия. Это куча народу, кроме тебя. Это Меч Истины, которого может позвать каждый. Визарий принадлежит слишком многим, Марк – только мне!» Он улыбнулся солнечно, обнял, и всё стало, как есть. Должно быть, тогда-то и зародилась во мне новая жизнь.

Я долго молчала. Напугала её, что ли? Она отвела глаза, снова становясь измождённым и жалким созданием. Я же дивилась её власти надо мной: девка была моложе лет на десять, а я и старших редко терпела. Не поднимая глаз, она тихо произнесла:

– Из этих, что ли? Которые Мечи?

– Из них.

– По любви, значит. Скажи, который?

Я открыла рот, но она вдруг перебила:

– Постой, не говори! Сама знаю. Тот, высокий, с добрыми глазами.

Как она успела глаза Визария разглядеть? И глядел он вовсе не добро, а как глядел всегда, когда мысли заказчиков были нечестны, или они пытались что-то скрывать. Однако странная девка права – у Визария вправду добрые глаза. Добрые и грустные. Только не для чего об этом посторонним бабам рассуждать!

– Он двигается бережно, словно после тяжёлой раны. Этот твой?

Я кивнула:

– Этот.

Она вновь ожгла меня жарким взглядом:

– Он стоит того, чтобы дитём ради него рисковать?

У меня вырвалось почти помимо воли:

– Ох, как стоит!

Худые пальцы охватили моё запястье с неожиданной силой, отыскали живчик:

– Ты погоди, сестра, я сейчас всё сделаю. Тошнить больше не будет. О ком молишь богов? Сына хочешь или дочку?

– Сына. Визарий уже имя подобрал.

– Хорошо. Не бойся, от этой ворожбы вреда не будет.

И она быстро забормотала на другом, не германском языке, почти запела, и надтреснутый голос зазвучал глубоко и властно. Странно, я понимала её слова:

– Мышь в степи, карась в воде, не велю быть беде. Как мышь в нору, как карась в омуток, так боль, и хворь выходи за порог. Боль в кудель оберну, пряжей совью, смотаю в клубок, запру на замок. Род и Роданицы, пошлите счастливого бремени. Слово моё крепко будь: родись богатырь в отца, порадуй матушку!