Мы промедлили с этим, и они вышли на вершину. Рейна я не увидел. Тотилу вели не слишком бережно. Впереди шагал белобрысый Хаген. Умный он парень, Хаген, не зря я его опасался. А вожак где?

За спиной коротко охнула Аяна, только тут я разглядел две головы, что над остальными существенно возвышались. Эрик от солнца щурился. Длинному щуриться было нечем – у него пока один глаз за двоих трудился. Морда в синяках, рубаха в крови, верёвками обмотан, как колбаса. Хорош!

Аяна вышла вперёд:

– Стоять! – голос был чужой – низкий, хриплый, простыла за ночь? – Я его сейчас в море брошу!

Гераклов пояс она держала обеими руками, лук болтался за спиной. Молодчина, амазонка называется! Бери нас теперь голыми руками.

– Не торопись, красавица, - мурлыкающий голос Эрика был почти весёлым. – Погляди, кого я привёл! Отдай цацку – весь твой будет! – и весело прищурился. – Ну?

Был момент, я поглядел на Визария, ожидая, что он остановит её. Но Длинный стоял молча, даже на Эрика не смотрел. Неужто жить захотел? Не знал за ним такого!

Аяна колебалась недолго. Когда здоровяк двинулся вперёд, раздвигая готов и таща за собой Визария, она сделала шаг. И отдала пояс Эрику. И взамен получила своё сокровище, которое тут же принялась из верёвок выпутывать. Не очень у неё получалось – руки тряслись. Длинный не шевелясь на Эрика глядел. А готы загомонили радостно, Хаген двинулся вперёд.

Только Эрик ему не отдал пояс. Отошёл подальше на обрыв, полюбовался золотым блеском:

– Отменная работа!

А потом застегнул его на себе.

Не думаю, чтобы Хагену он был впору, белобрысый слишком худощав. А вот Эрику подошёл – волос лишний не всунешь. Прищёлкнул языком:

– Вот так правильно будет! – и обернулся ко всем. – Чего уставились, олухи? Думали, что обокрали вас? Мечей Истины во всём обвинили, баб догонять взялись. И это всё из-за куска дублёной кожи с блестяшками? И добро бы он вам для дела нужен. Так нет же, соседей резать, друг другу кишки выпускать! А вот не будет по-вашему! Я так сказал!

И прежде, чем кто-либо успел вымолвить, просто шагнул за край скалы – туда, где внизу лохматилось пенными бурунами море. Только чайка всхлипнула коротко…

Какая была тишина! Потом мы все вперемежку кинулись к краю. Не знаю, может, надеялись, что выплыл? Или думали, что он висит на скалах, и можно достать пояс.

Внизу не было никого.

И вдруг кто-то тонко запищал, завыл горестно. Я не сразу узнал голос. Тотила!

Слепец ковылял, шаря руками, как потерявшийся младенец. Никто его не останавливал, так бы и улетел за край. Остановил властный Жданкин голос:

– Жрец! Ты не сможешь его вернуть. Хозяин забрал своё добро. Ты сам видел! Бог ходил среди вас, но вы оказались недостойны своего бога. Чего ты хочешь теперь – свалиться за ним?

Хаген резко поймал за плечо слепого, дёрнул его в толпу, там подхватили. Калека ещё плакал, его не жалели, но и не гнали.

Белобрысый стоял впереди всех и непонятно смотрел на нас. Где же Рейн? Что у них там случилось прошлой ночью?

– Пояса больше нет, - без особой печали сказал Хаген.

Визарий кивнул, соглашаясь. С этим вообще было трудно не согласиться.

– Значит, нам здесь нечего больше делать?

– Вроде бы так.

Белобрысый усмехнулся:

– Меч Истины, ты, никак, рад тому, что случилось. А как твои сарматы?

Визарий пожал плечами:

– Меня позвали не сарматы, а Геракл. Таким вещам не место среди смертных. Смертные должны управляться сами.

– Согласен, - коротко кивнул Хаген.

Он сделал знак своим молодцам и пошёл прочь с вершины, оставляя нас одних. Визарий смотрел ему вслед, и глаз, не закрытый синяком, был печален.

– Всё окончилось ничем. А могло окончиться трёпкой. Геракл, говоришь? Ненавижу героев!

Жданка, усевшаяся вновь под скалой, чтобы убаюкать испугавшуюся Златку, глянула на меня строго:

– Не надо, Лучик. Ты не должен так говорить.

И тихо запела голосом, который звучал совсем не так, как прежде. Я расслышал слова… и перестал быть…

Она пела о том, как умирают воины в неправом бою, потому что верят в его справедливость. Как прощается всё теми, кто любил, как очищается память, и павший уходит на небо чистым, как в миг рождения. Как прорастают травой курганы, овеянные славой. Как добрая слава отцов зовёт в бой сыновей. Как умирают в неправом бою простаки - и уходят прямо в легенду…