Внутри человек с десяток тянули вино. Пили скучным греческим обычаем, разводя водой в половину. И искоса глядели на меня. И думали: «Вот сидит Меч Истины!» Они не знали, что Меч Истины – это здоровенный такой лоб, на котором вся латинская учёность написана. А вот этот желтоволосый - всего лишь подручный, мастер сплетни собирать по углам. В сплетнях потом кто-то умный разбираться будет. А подручному простительны и чарка, и арфа, и по девке на каждом колене. А Меч Истины может посмотреть так, что от него в страхе шарахнутся. И слова лишнего не обронит, всё со смыслом. И если теперь меня называют так, придётся соответствовать.

Низкий глуховатый голос неслышно произносит за плечом: «Ага, именно так. Exegi monumentum …» Я удерживаюсь, чтобы не обернуться. Всё равно там никого нет. Есть только голос, который я не могу забыть. И он насмешничает, и я снова чувствую себя щенком.

Что ты здесь делаешь, Лугий?

Ничего осмысленного. Сижу и соответствую. Задумчиво пучу глаза в стену и воображаю, будто похож на умного. Кто-то может поверить.

Короткий хмык и приговор: «Каникулы здравого смысла. И всё же, что ты ДЕЛАЕШЬ?»

Делаю? Я не делаю ничего. Уже много месяцев. Тоскую по Визарию. Как будто за этим я сюда пришёл.

Ну, хвала рассудку!

Нет, я подожду возносить хвалу рассудку. Для начала надо разговорить этих ребят и узнать что-нибудь дельное. Иначе ты, орясина, изведёшь меня своими усмешками. Очень раздражающая манера, чтоб ты знал!

Почему-то мне стало легче, когда я подумал о нём живом. И обругал, как привык. Это было так, словно он послал меня в разведку, а сам не мозолит лишний раз глаза, потому что кто же станет откровенничать с ожившим клинком. Визарий, знаешь, в чём твоя беда? Ты слишком правильный, это многих бесит. Вот я – неправильный со всех сторон, и поэтому меня не боятся. Сейчас я к ним подойду, и они со мной поговорят. А в умных мы будем дома играть.

Итак, они пили, я подошёл. Тоже заказал выпить. Они подвинулись и пустили за стол.

Я пришёл в харчевню без арфы. Не пелось мне, и уже давно. Какая к бесу арфа, когда на душе все кошки Танаиса скреблись и завывали. Но у этих ребят арфа была, я спросил позволения потрогать струны. Они дали молча, но глядели с интересом.

Петь, как и прежде, не хотелось. К тому же на пороге нарисовался зачуханный монашек Пётр и начал сверлить меня неодобрительным взглядом. Порицать мои излишества, стало быть. Хотя я пока в излишества не впадал. Эх, провалиться тебе!

– Играешь что ли? – спросил рябоватый рыбак, хозяин арфы.

– Играю. Я даже пою.

– Ну, давай, спой тогда.

Рябой отодвинулся, чтобы под локтем не мешать. И я запел – впервые за много месяцев. И, кажется, это пела моя неутолённая боль. Потому что прежде не приходили ко мне такие жестокие слова:

Брат Йона праведником слыл:

Ходил исправно он к обедне,

Постился, рьяно бога чтил

И христарадничал для бедных.

Морил аскезой он себя,

Всем сердцем ближних возлюбя.

Однажды в некий городок

Забрёл наш Йона волей божьей:

С собой сума и посошок,

Подошвы стёрты бездорожьем.

Старался он не для себя,

Всем сердцем ближних возлюбя.

А город праздновал вовсю:

Вино, еда, срамные девки,

Да в каждом доме – по гусю,

Да под заедки и запевки.

Вот так гуляли не скорбя

И жизнь по-полному любя.

Устал шарахаться босой

И сел на лавку при палатах,

Где торговали красотой –

Не разглядел вертеп разврата!

Там ржали, чистоту губя,

И так и этак вот любя.

Услышав визг, посудный звяк

А ахи-охи из оконца,

Наш Йона распалился так,

Что в белый день не взвидел солнца.

Остолбенел он, весь кипя –

А там всё охали, любя.

Под вечер праведник вскочил

И проклял вслух оплот разврата.

Но этот акт не омрачил

Банальной прелести заката.

А сверху бог глядел, скорбя

И чистоту его любя.

Иона думать не привык:

Сорвал со стенки факел яркий,

Метнул в окно – на шторах блик,

А на столе занялись чарки.

Внутри все были вне себя

И отошли к богам, любя.

– Наказан грех! Разверзся ад! –

промолвил Йона, торжествуя.

Но рухнул на него фасад,

Впечатав в землю обалдуя.

Шипели угли, не скорбя,

Не чувствуя и не любя.

В небытие вступает брат:

В ошмётках гари, в чадной вони.

Направо – рай, налево – ад,

А посерёдке – Бог на троне.

Сандали божьи теребя,