Драко лежал на единственном островке сухой земли посреди бездны, левая рука и нога свешивалась вниз, туда, где алое зарево освещало извивающихся в болоте жутких существ, давно утративших человеческие очертания. Они ползли вверх по телам друг друга, протягивая свои конечности к Малфою, которого парализовал безграничный ужас. Драко ослеп от яркого света, он не видел, но чувствовал, как тело обволакивает что-то липкое, стремясь добраться до сердца.

Алая волна захлестнула Грима.

*

Ослепительно-белый свет режет глаза. Драко не понимает, откуда он появился. Он ведь не умер снова? Нет… В прошлый раз свет был тускло-серым… Он помнит. Время пока не пришло.

Малфой с трудом разлепил налитые свинцом веки. Перед глазами появился белый свежевыкрашенный потолок Больничного крыла, а затем доброе, с морщинками возле глаз лицо его хозяйки.

— Тихо, мистер Малфой, — заботливо произнесла мадам Помфри. — Не пытайтесь разговаривать — у вас порваны голосовые связки.

Глаза Малфоя бессмысленно закатились, окружающая действительность погрузилась в темноту, в которой не было ничего, кроме тишины и покоя. Иногда сквозь темноту прорывались голоса, зовущие Драко, но он не хотел к ним возвращаться.

Малфой очнулся ночью. В Больничном крыле стояла тишина. После того, как глаза привыкли к темноте, Драко разглядел в другом конце лазарета кровать, закрытую ширмой.

«Значит, и Уизли здесь».

Малфой встал с кровати. Голова закружилась, ему пришлось ухватиться за тумбочку и терпеливо ожидать, пока закончится приступ тошноты. Ступая босиком по холодному каменному полу, Драко добрался до умывальника, зачерпнул рукой воду, сполоснул лицо и в упор посмотрел на свое отражение в зеркале. Он сам себе показался привидением: исхудавшее лицо неприятного болезненного оттенка, сухие потрескавшиеся губы, тусклые, словно потухшие глаза, пугающие своим безжизненным взглядом. Драко провел по зеркалу рукой в бесполезной попытке согнать собственное неприглядное отражение. Пальцы свободно прошли сквозь зеркальную поверхность. Двойник в отражении стремительно исчез, оставив на своем месте зияющую пустоту, от которой повеяло холодом. Раковина умывальника, кран покрылись серебристым инеем.

— Мистер Малфой! — позади него стояла мадам Помфри, буравя слизеринца грозным взглядом. — Марш в постель! Вы едва не умерли, потеряли уйму крови и теперь расхаживаете босиком по холодному полу! Крайне безответственно с вашей стороны!

Мадам Помфри уложила Драко в постель, заставила принять безвкусное зелье, после которого он мгновенно уснул.

И потекли скучные часы безделья в Больничном крыле. Каждый час мадам Помфри устраивала обход своих тяжелобольных пациентов, пичкала Малфоя горьким лекарством, обещая, что голос восстановится в кратчайшие сроки, а Рону делала перевязки, после которых вид его кожи заметно улучшался. На третий день разрешили посещения больных. Больничное крыло наполнилось шумными слизеринцами и гриффиндорцами, мадам Помфри приходилось криком разгонять их на уроки.

От Блеза Малфой узнал подробности окончания дуэли, о его собственном спасении и участии в этом Трегера и Гермионы. Пэнс поведала о том, что профессор Трегер каким-то неведомым образом замял происшествие с дуэлью перед МакГонагалл и остальными учителями, и не преминула заметить, что Грейнджер и словом не обмолвилась на собрании старост.

— Я-то ожидала от нее крика и нравоучений! А вот она и явилась, неужели решилась проведать Уизли?

Гермиона встала перед кроватью Рона, скрестив руки на груди.

— И зачем ты хотел меня видеть?

Рон отчаянно покраснел, шумно вздохнул и выпалил:

— Гермиона, прости меня, пожалуйста. Я знаю, что вел себя, как последний дурак!

— Ах, ты знаешь? Неужели сам догадался? — с сарказмом спросила Гермиона.

— Выслушай меня. Я сожалею о том, что тогда наговорил тебе. Я был не в себе, на самом деле я так никогда не думал…

— Но почему-то высказал эти «не свои» мысли во всеуслышание при куче народа!

— Я правда сожалею. Наша ссора мучает меня. Мы столько лет были друзьями, и я не хочу, чтобы наша дружба разрушилась из-за моей глупости, — серьезно закончил Рон.

В лазарете повисла тишина. Слизеринцы и гриффиндорцы, являющиеся свидетелями происходящего разговора, затихли. Рон буравил взглядом Гермиону, а она смотрела в точку поверх его головы, обдумывая что-то.

— И ты думаешь, что я тебя просто возьму и прощу? После унижения при всей школе, грязных сплетен обо мне, твоего показного отчуждения и лобызаний с Лавандой мне назло? Если ты так думаешь, то плохо меня знаешь! — надменно сказала Гермиона.

Рон снова вздохнул.

— Я знаю, что ты не сможешь сразу простить меня. Но сейчас, после того, как я выбрался из лап смерти и лежу в бинтах по самую шею, я понял, что мне давно пора попросить у тебя прощения. Пусть об этом все слышат, и слизеринцы тоже. Мне плевать на их отношение ко мне. Но твое отношение к моей ничтожной персоне — важно. Я готов кричать об этом на каждом углу Хогвартса. То есть, как только с меня снимут все эти бинты!

Гермиона улыбнулась в первый раз с того момента, как пришла в лазарет.

— Не надо кричать об этом на каждом углу. Достаточно того, что ты сказал сегодня.

Рон расплылся в широкой улыбке. Гриффиндорцы радостно заулюлюкали.

— Пожал бы тебе руку, если мог! — счастливым голосом произнес Рон. — Поэтому только улыбаюсь.

Паркинсон пищала на ухо своим противным голоском, но Драко ее не слышал. Малфой смотрел на Грейнджер, ощущая, как внутри разгорается пламя гнева. Он злился, страшно злился.