Лицо парня стало похоже на лицо инопланетянина, бесстрастное и сосредоточенно злое, только инопланетянам глаза рисуют в виде вертикальных щелочек, а у него они были горизонтальными, но светились той же желтой яростью. Рот, узкий словно разрез бритвой, постепенно стал сползать к правому уху, изображая торжествующую ухмылку.

– А теперь я буду тебя убивать, и ты мне за все заплатишь, - выдавил он из себя чревовещательно, не шевеля губами. Кулак его опускался без устали, а поднимался он, похоже, автоматически, как крыло у птицы.

На лице блондинки, наконец, проступило выражение, соответствующее возобладавшим в ней чувствам. Удовлетворение в этой смеси занимало лишь незначительную часть, в основном же это была озабоченность.

– Ты, прекращай!
– сказала она парню.
– Убьешь ведь!

– Убью, - подтвердил тот.
– Пусть сдохнет!

– Пусть сдохнет!
– согласилась девица. Но уточнила: - Пусть сам себе сдохнет! Тебе-то, зачем за него в тюрьму садиться?

Молодец, не в силах остановиться, продолжал бить поверженного противника по лицу.

– Кончай, дурак!
– закричала девица. Видя, что ее призыв не возымел никакого действия, махнула рукой: - Как хочешь! Но я тебе больше не дам!

Последний аргумент для парня, видимо, был стимулом непреодолимой силы. Что-то щелкнуло в его мозгу, и он переключился на режим умеренной активности. Парень в последний раз, впрочем, не сильно, ткнул лежащего мужика в челюсть и поднялся на ноги, дрожа и покачиваясь от бурлящего в крови адреналина.

– Ладно, пусть живет, - согласился он с перспективой.

С "пусть живет", между тем, было уже не все так просто. Совсем не просто. И не очевидно.

– А ты, собственно, кто такой будешь?
– спросил Нивей у наблюдательного ангелочка.

– Я ангел-хранитель, - со вздохом сообщил тот.

– А ты, чей хранитель?
– полюбопытствовал со своей стороны Аурей.

– Обоих, - вдохнул ангелочек.

– Как так!
– в один голос вскричали заезжие студенты.

– По совместительству, - пояснил вконец расстроенный ангелочек.
– Нехватка кадров...

– А что же ты ему... этому, старому не помогаешь?

– А как ему поможешь? Пятьдесят пять лет, пятьдесят пять килограммов веса - при вздорном характере! Сам виноват! Надо было язык за зубами держать. Я ему, между прочим, неоднократно об этом намекал, что хватит, что нарвешься. Вот и нарвался.

– Но ведь он умирает, смотри!
– вскричал Белый.
– Тебя за это по головке не погладят, отвечать придется, ты помнишь?

– Да ты ох... опиз... оф... одурел!
– закричал и Аурей.
– Чего ты ждешь?! Помогай немедленно!

– Да не суетитесь вы, апостолы!
– унял всплеск их негодования ангелочек.
– Я сам знаю, что делать, не вмешивайтесь. И, кроме того, как, по-вашему, мне, бессмертному, иначе познать смерть? А ведь я должен, я хочу, хотя бы приблизительно. Потому что без этого никогда не понять, что такое жизнь.

В наступившей тишине вдавленное в землю тело мужчины вдруг осветилось внутренним голубоватым светом. И следом за светом, присутствующие это отчетливо видели - те, которые могли видеть, - оттуда появилась его душа, похожая на светящегося головастика величиной с небольшой спелый арбуз. Душа затрепыхалась, завиляла хвостиком, запутавшись, зацепившись за что-то в бренных останках, но быстро освободилась и начала свой подъем. Вознесение души выглядело трепетно неуверенным, словно происходило ощупью, а она сама была исполнена недоумения.

Ангелочек снялся со своего места и, быстро и смешно молотя по воздуху короткими крыльями, словно торопящийся изо всех сил мотылек, нагнал совершавшую свой взлет душу. Он осторожно взял ее в ладони, и она прильнула к ним, осветившись доверием.

– Не спеши, дружок, - сказал ей ангелочек.
– Еще не время. У тебя осталась кое-какая работенка внизу, возвращайся.

Он спустился к замершему на земле, никому больше не нужному и потому не ждущему уже для себя ничего хорошего телу, и с ладоней, словно живую воду, влил душу в его раскрытую худую грудь. Никто не заметил, как это произошло, но вместе с душой в тело снова проникла жизнь.