Подушечки пальцев ощутив дразнящие ручейки на упругом мягком юном теле, передали мозгу возбуждающие фантазию картинки, против чего Секста уже не мог устоять: его взгляд, как и губы, устремились вниз, где круглые капли жемчужинами убегали по покатой груди, кричавшей о своем возбуждении набухшими горошинами сосков. Горячий рот с острыми, но щадящими зубами, прикусил один из них, затем – другой, и снова – первый, перемещаясь туда и обратно, в томной играющей манере, намеренно доводя девушку до исступленного желания…

Куросаки совсем скоро проронила невольный вздох, приглушенный укусом в собственное плечо и неразборчиво говоривший не то о ее накатившем наслаждении, не то, наоборот, о явном недовольстве. Джагерджак, не оставляя сладострастную пытку, учиненную присосавшимся ртом к сводящей его ныне с ума груди, вновь дал волю рукам. Они соскользнули с талии девушки по разные стороны: нежно, но ощутимо поглаживая ее живот и спину, и встречаясь вновь меж ногами Ичиго. Доставляя равно одинаковое удовольствие, Гриммджоу скользил и погружался пальцами с синхронной силой и частотой, напевая в голове одну из понравившихся ему сегодня песен и непроизвольно следуя ее ритму.

Когда рыжеволосая, обмякшая и лишившаяся сил стоять на ватных ногах, повисла на арранкаре, обхватывая его руками за шею и плечо, Секста промурлыкал ей на ухо слова, что крутились у него на языке. Девушка тихонько рассмеялась, радуясь, что многочасовое прослушивание ее музыкальных пристрастий не прошло даром и даже пришлось по вкусу весьма разборчивому в своих предпочтениях Пантере. Но, похоже, он, действительно, получал от этого удовольствие, раз принялся разбавлять невнятное мурлыканье более внятными словами, а после и вовсе стал воспроизводить с удивительной точностью текст и мелодию услышанной лишь раз песни. Кто бы мог подумать, что у Джагерджака, помимо приятного грудного голоса, был определенно развит и тонкий музыкальный слух?

Однако Король Пантер на то и был королем, чтобы преуспевать во всем: увлекая душу Куросаки за собой магией голоса, он незамедлительно принялся доставлять удовольствие и ее вожделенному телу. Он двигался в новой тактике, смакуя умеренным темпом, прислушиваясь к ритмической пульсации музыки вокруг них и их собственных сердцебиений, подстраиваемых в такт друг другу. Движение за движением, толчок за толчком, вздох за вздохом, крик за криком – сегодня он с Куросаки писали собственную мелодию, отображавшую их внутренний мир, их счастье, их любовь мурлыкающе-поюще-кричащей фотографией, которая сейчас запечатлевала лишь один из многих приятных моментов их человеческой жизни в столь оригинальной форме...

«Кричи, моя карамель», – требовал довольный Пантера, впечатывая раскаленное тело девушки в прохладный кафель душевой. Зеркала здесь давно запотели от падающей на них мелодии гулкого искусственного дождя, от сбившегося частого и жаркого дыхания, от безудержных обжигающих страстью криков. Джагерджак вздрагивая от остужающих холодных капелек на закипевшей коже и раскатывающегося по телу жарящего пламени его удовольствия, путаясь в словах под конец своего «выступления», стал уже вплетать в песню собственные звуки и междометия, щедро приправляя такую откровенную самодеятельность своим неизменным удовлетворенным «Кур-р-росаки» и ее вторящим в унисон восторгающимся «Гриммджоу!!!»

Тяжело дыша, оба, разбитые сладкой истомой, тела, нуждаясь в передышке, точно певцы в антракте, счастливо улыбались и не спешили покидать приятно охлаждавшее дождливое царство в поджидавшем их за его пределами солнечном раю. Гриммджоу не удержался и вновь прильнул с поцелуем к соблазнительно-мокрой, искрящейся капельками воды, Ичиго. Ее светящаяся карамель дразнила и одновременно вдохновляла Джагерджака, и он не заставил себя ждать долго…

– А я думала, что концерт уже окончен?.. – Усмехнулась Куросаки, скользя руками по грациозной спине, если и не прекрасно поющего, то превосходно танцующего определенные танцы, Пантеры.

Гриммджоу с вызовом улыбнулся:

– Обижаешь, кис-с-са… – Закидывая тут же ноги девушки себе за спину, он пригладил ее по щеке: – Для особых слушателей, я готов исполнять концерты безостановочно…

====== XCIV. А В ЭТО ВРЕМЯ: С ДОБРЫМ УТРОМ ТЕБЯ, КУАТРО! ======

«Душа… Это ее рука, тянущаяся ко мне…» Невыносимо приятные слова, обжегшие черные губы, увы, так и не достигли сердца, распавшегося в прах, как и остальное тело. Развеваясь на ветру, легком и освежающем, серебристо-черные пылинки забывали свою форму, не хранили в памяти образы и речи, не помнили движения и жизни. Безвольные и несущественные, ничтожные крупинки прежде сильного существа поддавались теперь чужой воле, будь то редкое движение воздуха, или задетый чьим то шагом песок, или произведенная волнением извне дрожь этого не всегда застывшего и пустого мира.

«Улькиорра-сан…»

Знакомый голос. Не встревоженный, не испуганный, не пронзительный, совсем не такой, которым его запомнило блуждающее сознание в последнюю встречу. Думать о ней, восстанавливать по обрывочным картинкам, по бесконечным секундам и по непознанным до конца ощущениям было трудно, болезненно, порой просто невыносимо, но всегда… странно.

Как эти воспоминания, голоса, звуки, даже запахи могли проникать сюда, в сознание, которое навсегда, бесследно и полностью утратило свою оболочку, способную при жизни дарить существование, а после смерти оставлять напоминание о себе. Но ничего подобного не дает полное исчезновение. Кажется, не может дать… Откуда же тогда все эти мысли? Восприятия? Ощущения? Чувства? Эмоции? Неужто сознание способно отторгать бренность тела и воспарять над ним, точно освободившееся облако? Или же это и есть душа, пробудившаяся так вовремя перед самым концом бытия и способная на это самое сознание?