– Почему?

– Потому что я вижу твою душу… – Вырвалось у нее само.

– Хм… Интересно… – Секста горько улыбнулся и поднял голову в небо: где-то там, далеко за ним, один арранкар уже расплатился за это. – И в чем же она проявляется, душа-то? – Устало посмотрел он на синигами с большими серо-голубыми, как озера, глазами.

– Во многом, – пожала она плечами: как такое объяснять вообще? – Например, в том, с каким сочувствием ты смотришь на Гина.

– Он убил меня, – указал Гриммджоу на кровавый след от раны на своей груди. Возможно, мне просто жаль, что это не я убил его…

– Тогда в том, с какой грустью ты смотришь на женщину, которая прижимает к груди своего любимого… Это, похоже, что-то тебе напоминает…

– Хм… Пустым не свойственно любить… Возможно, я грущу оттого, что любовь делает вас слишком слабыми для меня соперниками…

Он как-то злобно посмотрел на Мацумото, будто хотел доказать, что она наивно путала его грусть с каким-то иным, более сильным, негативным чувством. Однако Рангику не испугалась – такая реакция Эспады огорчала ее еще больше, чем та наигранная безразличность, с которой он говорил о своих переживаниях, не то стыдясь их, не то пугаясь, не то и вовсе не понимая, что у него творится на душе.

– Тогда… – Дерзнула девушка. – Твоя душа, наверняка, проявляется в том, из-за кого ты оказался здесь…

Гриммджоу с интересом взглянул на эту женщину, столь проницательную, даже в поглотившем ее с головой горе. Либо она видела его насквозь, либо он и впрямь уже плохо скрывал это… Очевидно, он продолжал держать это втайне только для одного человека…

– Куросаки?.. – Произнес он ее имя вслух. – Где она?

Глаза Мацумото всего лишь на миг округлились от удивления, но она мигом подавила в себе неуместное любопытство:

– Они с Айзеном отправились на окраину Сейрейтея.

Будто бы в доказательство ее слов с той стороны прогремел новый оглушительный взрыв, словно в ходе сражения от сил противников развалилось с десяток скал…

– Тебе следует спешить… – Мягко произнесла Рангику. – Она нуждается в чьей-то поддержке, несмотря на все ее невероятно сильные способности.

Арранкар едва заметно усмехнулся – это замечание не было для него открытием.

Он уже собрался уйти, как вдруг остановился и, повернув к Мацумото серьезное лицо, произнес:

– Мне жаль Ичимару… Кажется, он оказался хорошим человеком…

– Я знаю. Он всегда был самым лучшим…

Его взгляд вновь привлек поблескивающий на солнце бирюзово-лазурный шарик. Он задумался о чем-то и, точно борясь с самим собой, все же заговорил:

– Однажды Айзен… рассказывал нам о силах хогьоку, – Гриммджоу склонил голову набок: – Одной из них он называл способность пробуждать заветные желания… – Он покосился на мертвецки бледные руки капитана. – Вряд ли эта игрушка еще работает… Еще менее вероятнее, что и работающая она сможет исполнить мечты погибшего капитана… Но ты, женщина… – Голубые глаза посмотрели на нее с вызовом, как когда-то смотрели на Куросаки, требуя не сдаваться: – Ты ведь еще жива, как и твои желания…

У Рангику медленно опустилась челюсть, но Секста взмыл в небо, не дожидаясь, что произойдет с ней дальше. Он не знал, зачем сделал это. Зачем обнадежил ее. Возможно, понапрасну. Он вообще не знал, зачем волновался за эту несчастную… Возможно, так поступал человек с душой, как она говорила… Но Гриммджоу некогда было разбираться с этим. А потому он оставлял ее наедине со своей печалью, болью, слезами, мечтами, воспоминаниями. Иногда это вынужденное одиночество так требовалось человеку, чтобы разобраться в чувствах, смотанных в душе событиями в тугой запутанный клубок, и, как раз, это арранкар знал не понаслышке.

Сейчас Джагерджак устремился туда, где его собственные чувства притягивались нитями к единой точке – хрупкой рыжеволосой синигами с глазами цвета тягучей карамели. Он ненавидел ее, эту самую карамель, которая, будто клеем обволокла его сердце, и теперь безоговорочно и безостановочно влекла к себе. Что, черт, это за сила такая? Гриммджоу недоумевал. Злился. Ненавидел. Но неминуемо сокращал минуты и расстояние до встречи с этими проклятыми карамельными глазами, которые не выходили у него с головы, от воспоминания которых так больно и сладостно сжималось его сердце, без которых его жизнь больше не представляла особого интереса.

В самом деле, из-за них он то и делал, что в последнее время совершал самые странные поступки, единой целью которых было защитить женщину с красивыми притягательными глазами. И тут уже было глупо прикрываться эгоизмом – нет, он всегда сознательно следовал за этой неуловимой рыжей синигами, вечно находившей себе приключения на свою голову. Путешествия между мирами, самые сильные враги, смертельные опасности, решающие битвы – казалось, Куросаки просто не могла усидеть на месте спокойно и нескольких часов, чтобы не совершить какой-нибудь очередной подвиг. И, похоже, Гриммджоу сам не заметил, как его с легкостью втянули в это, все те же цепкие карамельные глаза… И в один прекрасный миг Секста просто перестал противиться им. Да и не хотел поступать иначе. Ведь она с таким завидным упорством постоянно жертвовала собой, что вызвала в нем неосознанно такую же упорную привычку в ответ – спасать ее, возвращая к жизни ненавистную карамель в ее глазах, будто в ней одной теперь и заключался весь смысл его бытия…