– Какое тебе дело, Воробей? Всё равно не поймёшь.

– Для того чтобы понять или не понять, нужно узнать предысторию, смекаешь?

– Ничего я тебе не скажу.

– Ну уж нет, раз сказал А, говори Б.

– Чем делиться с тобой сокровенным, проще объявить о своём секрете всей команде с капитанского мостика.

– Гектор, ну не будь занудой. Выпей, расслабься, а я обещаю унести твою тайну в могилу. Раз я не сказал Джонсу, кто ему рога наставил там, в домике на болотах, то и сейчас буду молчать, как рыба.

– Джек, я слишком хорошо тебя знаю.

– Вот поэтому могу тебя уверить, что поделиться своим секретом ты можешь только со мной. – Воробей наполнил кружку старого пирата до краёв. – Так что у тебя стряслось?

Барбосса отпил немного из кружки и уставился на пляшущий огонёк свечи, стоявшей рядом. Он мог поклясться, что на секунду в крохотном пламени отразились черты женского лица. Черты, которые он изо всех сил старался прогнать из памяти.

– С женщинами всё сложно. – заговорил Гектор. – Знаешь, Джек, почему они сходят с ума по розам?

– Понятия не имею. – театрально произнёс Джек.

– Потому, что похожи на них. Поведёшься на прекрасный цветок, а напорешься на шипы.

– И ты напоролся на такую вот розу?

– Пришлось столкнуться. – начал свой рассказ Барбосса.
– Как-то вышел я в рейд в Мексиканский залив. Поначалу всё шло гладко, но вскоре что-то пошло не так, и удача отвернулась от меня и моих ребят: добычу мы упустили, зато попали в поле зрения офицеров французского флота. Нас гнали до самого Нового Орлеана. Потом по нам открыли огонь, мы даже до порта дойти не успели! Бриг пошёл ко дну, до берега пришлось добираться вплавь.

Той ночью я плыл долго, очень устал, но на этом мои злоключения не прекратились. Береговая охрана оказалась предупреждена о том, что объявлена облава на пиратов. Не успел я толком прийти в себя после неожиданного заплыва, как столкнулся лицом к лицу с вооружённым отрядом. Пятерых я уложил, но подоспели ещё десять - двенадцать, а к тому времени один из этих сукиных детей вонзил мне штык ружья под ребро и сломал шпагу. Мне оставалось либо сдаться на их милость, либо уносить ноги, и я выбрал второе.

В Новом Орлеане я был впервые, и поэтому не знал, куда бегу. По крикам, доносившимся то оттуда, то отсюда, можно было понять, что здесь мне рады будут только на виселице. Пару раз солдатне почти удалось окружить меня. Это обязательно удалось бы им, если бы мне не пришло в голову завернуть в узенький проулок. В темноте я зацепился об что-то, и кубарем покатился вниз по каменной лестнице.

Тогда-то я и встретил её. Напуганная шумом, молодая женщина вышла из дому и увидела меня, раненного, грязного, обессилевшего и валяющегося у её порога. Не задав ни одного вопроса, она стала затаскивать меня внутрь своего жилища. Она успела как раз вовремя – солдаты вычислили то место, куда меня занесло, и пристали к женщине с расспросами. Она отвечала быстро и отрывисто, указывая на сторону, противоположную от дома. Поверив ей на слово, мои преследователи побежали дальше.

Только тогда я осознал две вещи – насколько болезненна моя рана, кровоточащая и сводящая с ума, и как прекрасна моя спасительница, без лишних слов впустившая в свой дом пирата и пустившая солдат по ложному следу. Золотые волосы, светлые зелёные глаза, нежные розовые губы бантиком, нежная кожа, маленькие ямочки на щеках… Не иначе, как милосердный ангел спустился на землю в ту ночь и взял меня под своё крыло.

Эмма, она сказала, что её зовут Эмма. Ещё рассказала о том, как переехала в Луизианну из Руана после смерти родителей. На мой вопрос о том, где она так хорошо научилась говорить по-английски, она ответила, что долгое время по приезде работала прачкой у одного ирландского купца, живущего в Новом Орлеане, оттого и выучила язык. Теперь же она расписывала витражи и посуду, этим и зарабатывала на жизнь.

Но более всего меня поразила безграничная доброта этой женщины. Она отважилась прийти ко мне на помощь когда, казалось бы, должна была поступить с точностью наоборот. По её словам, она не могла позволить толпе вооружённых до зубов солдат наброситься на меня одного, раненного и загнанного в угол. Эмма обработала мне рану цветочным настоем и зашила её так аккуратно, словно той и не было никогда. Каждый день она меняла мне компрессы и поила отваром, утоляющим боль. Она постоянно интересовалась моим самочувствием, не верила, когда я отмахивался простым «Я в порядке», а в первые дни не отходила от меня ни на шаг. Не знаю, откуда она узнала о моей любви к яблокам, я не говорил, но каждый день она мне их приносила.

День ото дня мне становилось лучше. Я понимал, что маленький домик скромной художницы – не самое надёжное убежище, и что рано или поздно мне придётся его покинуть. Но чёрт побери, как же мне нравилось находиться в нём! Эмма поведала мне о своей заветной мечте – стать актрисой, и в подтверждение этого каждый вечер разыгрывала коротенькие сценки, пантомиму. Словно Шахеризада, она пересказывала мне сюжеты разных книг, легенды, баллады. Удивительно, как женщина может быть такой образованной и талантливой! Помню, мы даже песни сочинять пытались. Да, я понял, что обрёл в лице Эммы друга, настоящего друга, который рождается один раз в двести лет. Потому я, как мог, оттягивал момент нашего расставания, который был неизбежен.