Однажды я наблюдал за тем, как Эмма расписывает кувшин. Золотые локоны струились по её чуть приоткрытым розовым плечам, и в свете горящих свечей становились похожими на нимб. Она проводила кистью линии на кувшине, отчего напоминала богиню, творящую новый мир, прекрасный, как она сама. В своём скромном бежевом платье, подчёркивавшем осиную талию, с распущенными волосами, с бархатными ладонями и тонкими запястьями, перепачканными краской, она была краше всех принцесс, грациознее всех королев. Я осторожно подошёл к ней и заглянул сзади. Штришок за штришком Эмма вырисовывала цветущую розу на кувшине. Она почувствовала, что я стою за ней и повернулась ко мне. Минуту мы просто смотрели друг другу в глаза… и словно молния сверкнула между нами!

Я потянулся ближе к Эмме, схватил её за талию и впился ей в губы. Она не стала сопротивляться. Я гладил её пальцами по тонкой шее, прижимался к упругой груди, осыпал её лицо поцелуями. Эмма отвечала мне взаимностью, и она была столь мила в своей неопытности и непорочности, что неосознанно разжигала неистовое пламя в моём сердце. В тот вечер я сорвал настоящий приз – её невинность.

С тех пор мы проводили ночи вместе, десять, может, двенадцать ночей. Эмма отдавалась мне с радостью, говорила, что со мной смогла ощутить вкус любви в полной мере. Мы растворялись в наших чувствах без остатка, упивались любовью. Но эта райская нега не могла длиться вечно. Мне пришла пора покинуть Новый Орлеан. С Эммой я проводил меньше времени, чем обычно – я ходил в порт, беседовал с торговцами и трактирщиками, в надежде разузнать что-нибудь о способах добраться до Тортуги, она тоже куда-то постоянно исчезала. У нас оставался один – единственный вечер, когда мы могли побыть в компании друг друга. Сперва мы долго гуляли по безлюдному берегу, слушая плеск морских волн и провожая садящееся за горизонт солнце. Эмма рассказывала мне какие-то смешные истории, как всегда. Она была мила и весела. Я подарил ей шкатулку в форме ракушки, чтобы она всегда помнила обо мне. Эмма смахнула слёзы и прижалась ко мне. Я сказал ей, чтобы она не грустила понапрасну, ведь я – ужасный человек, убийца и грабитель, и что мне не место подле ангела, а она ответила, что во мне есть свет, что его немного и для глаз посторонних он недоступен, но он есть. Право же, я о себе столь хорошего мнения сам ни разу не был…

Та ночь была лучшей из всех, что мы провели вместе. Небо и звёзды, его дети, были свидетелями нашей страсти. Мы были единой душой, единым телом, единым сердцем. Она всецело принадлежала мне, а я – ей. Внутри нас горел огонь, который ничто на свете не было в силах потушить. Наша любовь в тот миг была сильнее людской ненависти, глупых предрассудков, зависти и вероломства. Наша одержимость друг другом достигла своего апогея… Лёжа под звёздами, я признался Эмме, что хотел бы от неё детей, ибо только такой чистый и непорочный цветок достоин того, чтобы оставить кого-то после себя.

А на утро наступил тот самый момент, который стал неизбежностью. Я прощался с Эммой и пообещал ей, что обязательно вернусь и заберу её с собой. Сказал, что ей больше не придётся расписывать тарелки за сущие гроши, и что покажу ей разные страны и города, научу её ездить верхом, стрелять, плавать, фехтовать, метать ножи, и что обязательно сделаю её актрисой, как она и мечтает, а она пообещала не забывать меня ни на секунду и написать мой портрет в образе морского царя. Долго мы не решались разжать руки, словно старались сохранить тепло. Напоследок она поклялась мне, что будет любить лишь меня одного… Когда корабль уходил всё дальше от берега, а силуэт Эммы становился всё меньше, я тоже принёс клятву, которую никогда не приносил раньше – вернуться и найти Эмму во что бы то ни стало.

Барбосса замолчал. В несколько глотков он опустошил кружку, а затем снова наполнил её. Джек внимательно следил за капитаном, он никогда не видел, чтобы тот так много пил и говорил одновременно.

– Через год я снова приехал в Новый Орлеан. – продолжил Гектор. – Я сгорал от нетерпения, так страстно желал увидеть Эмму, ощутить тепло её тела, пригладить её шёлковые волосы, заглянуть в её ясные глаза. Я добежал до её домика, но никого в нём не обнаружил. Более того, на двери висел огромный замок, покрытый слоем пыли, толщиной в палец, и паутиной. Эмма больше здесь не жила. Я обошёл весь город, опросил всех, кто мог хоть что-нибудь знать, но всё без толку. Я искал Эмму больше месяца, но не нашёл ни одной ниточки, которая могла бы вывести меня на неё. В отчаянии я подумал, что она умерла, и хотел хотя бы возложить букет её любимых белых роз на её могилу. И знаешь что, Джек? Я не нашёл даже места её последнего пристанища! Ни живую, ни мёртвую, я не нашёл Эмму! Я и сейчас не знаю, где она, что она, жива ли она!

Я вспомнил, как она клялась, что не забудет и дождётся. Боже, каким же ослом я был! Я поверил ей на слово! Для той, что грезила театром, врать и притворяться, изображать любовь – необходимые навыки для построения удачной карьеры. Может, она успешно реализовала их, отточив на мне, и сейчас ей рукоплещет публика по всему Старому и Новому Свету. А может, она не стала терять времени в ожидании пирата, и выскочила замуж за постановщика пошлых пьесок, или за смазливого бездарного актёришку, с которым теперь выступает дуэтом: «О, мой Ромео, я за тобой иду на небо!». Вокруг неё, быть может, сейчас увиваются молоденькие поклонники, дарят дорогущие подарки, возможно, кому-то удалось затащить её в свою постель… В любом случае, если она хотела разбить моё сердце вдребезги, то ей удалось это на славу. Я ненавижу эту женщину, Джек. То, что она сделала, простить нельзя. Она – роза с ядовитыми шипами. Она носила передо мной маску ангела, но теперь я знаю правду. Живую или мёртвую, я никогда не прощу Эмму, никогда.

Джек слушал рассказ собрата по оружию и несколько раз менялся в эмоциях. Он никогда не подозревал о том, что Гектору так же можно нанести глубокую рану в сердце, поиграть с его чувствами. По разумению Воробья, сам факт того, что скрытный и, в общем-то, нелюдимый Барбосса питал к кому-то глубокую привязанность, уже был удивителен.

– Я сочувствую тебе, приятель. – произнёс Джек полушёпотом. – Но сколько лет прошло с момента столь красочно описанных тобой событий?

– Семнадцать. – буркнул Гектор и потянулся за бутылкой. Теперь он отпивал прямо из горла сосуда.

– И что, за все семнадцать лет, ты так и не выкинул свою бывшую зазнобу из головы?

– Такое не забывается.

– Ну, если эта… как её… Эмма тебе действительно столь противна, ты бы давно её забыл. А раз через семнадцать лет ты всё ещё помнишь, как её звали, как она выглядела, что говорила, значит, не так уж сильно ты её ненавидишь. Тут скорее сожаление, что ты не можешь встретиться с ней ещё раз. Смекаешь?

– Мне виднее, что это!

– Просто признай, что она всего – навсего ушла. Это ведь не смертельно.