Перед носом щелкнула зажигалка. Сандор открыл глаза, не желающие больше ничего видеть, — вот бы заснуть! Может, даже и не проснуться — чего ради? Перед его взором предстала Пташка с решительным лицом, держащая зажжённую зажигалку. От терзающей ее внутренней мысли и напряжения у нее побелели крылья носа, и с этими слегка нахмуренными бровями и пламенем в руке она стала похожа на какую-то богиню мести и правосудия. Грудь — находящаяся прямо перед лицом Сандора — неровно вздымалась и тут же опадала, словно кислород не успевал наполнить Пташкины лёгкие.

— Сандор Клиган, хватит себя жалеть! Я ничего такого не думала. Тошно смотреть, как ты себя накручиваешь! Мужчинам жутко нравится себя жалеть, как я вижу. — «А она становится проницательной — что это, опять школа Серсеи?». — Но сейчас у тебя нет повода.

Пташка, пригасив зажигалку, опустилась перед ним на корточки, положила свои ледяные ладони ему на одно колено и взглянула своим русалочьим взглядом прямо ему в лицо — не отводя глаз.

— Я тебе верю.

Сандор застонал.

— Не надо так со мной. Для тебя это — игра. Для меня — моя беда. Я не хочу, чтобы она стала еще и твоей.

— Может быть, я хочу.

— Нет, не хочешь. И ничего такого не будет. Даже и не надейся! Я поделился с тобой комнатой, но свой персональный ад предпочитаю держать закрытым для посторонних.

— А я для тебя посторонняя?

— Ты — нет. И именно поэтому — держись от меня подальше.

— А если я не стану?

— На твое счастье, Пташка, у меня еще есть остатки совести. И мозги какие-то тоже есть — пока я их еще не все пропил. Поэтому, если ты не будешь — я буду за нас двоих. Тебе понятно?

— Мы еще это обсудим.

— Не думаю, что там есть, что обсуждать.

— Это не только тебе решать.

Санса встала.

— Пока же сними рубашку. Я ее постираю. Только и всего. Я не хочу, чтобы Джоффри ржал, как мерин, когда ты явишься завтра в таком виде. Мне от одной этой мысли становится так больно, словно меня кто-то душит. Так что выбирай: или ты снимаешь рубашку сам, или я ее с тебя стащу. Я не уверена, что смогу с тобой справиться, но я попробую. Итак?

Сандор молча стал разоблачаться. Молча поднял на нее глаза, в которых, казалось, отражалась самая черная бездна миров. Сансе стало жутко и горько, словно кто-то с силой воткнул ей стальную иглу куда-то пониже ребер. Она прищурилась, чтобы сосредоточиться на своих дальнейших действиях.

Так, рубашка. В ванной есть мыло. Санса зашлепала к раковине, лопатками чувствуя на себе взгляд Сандора. «Закрою лучше дверь». Как странно пахнут мужские вещи! От ее братьев порой так воняло, что Санса думала, что и лошади, пожалуй, лучше пахнут.

Рубашка Сандора пахла иначе. Сигареты, воротник — еще вином, едва заметный запах одеколона, и еще что-то — незнакомое, но приятное. От отца пахло не совсем так, но слегка похоже. Санса еще раз понюхала рубашку, чтобы запомнить запах.

Вот и еще одна нитка протянулась между ними. Одной больше нужно будет рвать, если что — одной дыркой станет больше на душе. И у нее, и у него.

Санса остервенело начала застирывать рубашку от пятен холодной водой. Вино упиралось, но смывалось. Вот уже почти все. Санса встряхнула мокрую рубашку, отжала ее в полотенце, как когда-то учила ее мать, — быстрее высохнет — и встряхнула, чтобы рубашка хоть чуть-чуть разгладилась.

Она вернулась в комнату. Сандор стоял, повернувшись лицом к раскрытому окну. Боги, как он все же красив! Такого тела Санса еще не видала — только рисовала на уроках живописи в студии, копируя античные скульптуры, вырисовывая каждый мускул. Вот бы с него нарисовать картину! Интересно, он согласился бы? Вряд ли. Начал бы сразу говорить о том, что это неправильно, что им не стоит… Санса любила живопись и умела ценить телесную красоту, рассматривая подолгу альбомы с любимыми репродукциями, пытаясь понять, где же совершенство — в объекте или во взоре художника, отобразившего этот объект. Сестра ее дразнила за это: «Санса опять смотрит пиписки у древних мужиков — фу!».

Каково это — чужое тело на ощупь? Оно кажется теплее собственного? Там, возле цветочных горшков, Сансе показалось, когда она положила руку Сандору на грудь, что он — как печка, а она сама — весенняя сосулька: еще миг — и растает, стечет водой в землю, еще не прикрытую травой. Там он был в рубашке. А без рубашки, наверное, еще теплее… Каково это — когда твоя кожа настолько тесно прислоняется к чужой, что ты не знаешь, где кончаешься ты и начинается он?

Санса вздохнула и вздрогнула — позвоночник свело таким сладким спазмом, словно через все ее тело прошел ток — и спустился туда, где она должна еще быть ребенком. Ребёнком Санса себя совсем не чувствовала. Сейчас — точно.

Она тихо подошла к нему и положила обе свои ладони ему на спину — туда, где мышцы плеч переходили в шею. Волосы у него были перекинуты через плечи вперед, и шея казалась странно незащищенной, как у мальчишки. Санса порой мыла младших братьев, помогая маме, и ее всегда смешили и умиляли их тонкие шейки и пушистые, как у жирафят, затылки. Санса подошла еще ближе, прижалась щекой к его позвоночнику, прямо между лопаток.

Так они простояли минуты две. Или два часа. Санса абсолютно потеряла счет времени. Мыслей в голове не было никаких — только серебристая пустота.