Громкий всплеск весел заглушил последние слова директора. Я посмотрел на Будзисука. Он ответил мне таким взглядом, что у меня пропало желание задавать вопросы. Фума сидела осовевшая. Она смотрела на воду, словно бы в лодке не было ни меня, ни Будзисука, ни атлетически сложенных гребцов.

Шлюпка сделала поворот и вошла в канал, ведущий к самой резиденции. За нами нарастал шум моторов.

После захода солнца мы были на месте. Уставшие, брели мы по саду, не щадя любовно взращенных цветов. Смеркалось, день уже угасал, но неожиданностям не было конца. Над джунглями, в сторону «Цехипа», заблестели фары. В их лучах сто или более баллонов двигало вверх предмет в форме миски. Большой таз, светясь лучами заходящего солнца, медленно поднимался на небо.

— Ты спрашивал, что будет потом, после форточки? Будет как раз это. Большая Лампа. Мы вытесним ночь из нашей страны.

— Ночи не будет? Даже с субботы на воскресенье? Не знаю, так ли уж это разумно, — Фума пожала плечами и пошла в комнату.

Будзисук придержал меня за руку.

— Первая проба. Лампочка еще не ввинчена.

— А ввинтят?

— Обязательно.

Мы смотрели на Большую Лампу, подпертую лучами прожекторов.

— Что производит «Цехип»? — спросил я тихо.

— Гиппопотамов. Настоящих, за которыми ты приехал, давно уже нет.

— А как же живой элемент?

— Возникла необходимость соединения сложного механизма с живым организмом. Ты слышал, что я сказал? Теперь постарайся забыть.

— Добровольцы? Или за деньги?

— По-разному. Но все они думают только о водке. Несмотря на запреты и контроль, контрабанда продолжается.

Большая Лампа поднималась все выше. Она напоминала паука с огромным светящимся туловищем.

— Не люблю я пауков, особенно вечером. Эта штука когда-нибудь оборвется.

— Я исключаю ошибку в расчетах.

— А я тебе говорю, Будек, что все это кончится большим пшиком. Она перегреется и грохнется в воду.

— Ну, так уж плохо, пожалуй, не будет.

— Будет значительно хуже. Ударная волна смоет все. Понимаешь? Всех! Ливни прикончат уцелевших.

Будзисук долго не отвечал.

— Спишь стоя?

— Нет. Забавно, но я того же мнения. Послушай, может быть, у тебя в багаже есть резиновая лодка?

— Конечно. Хочешь сейчас?

— Это не срочно. Дашь мне за ужином. Пойдем переоденемся.

В комнате Фумарола очень основательно готовилась к ужину. Что-то плела, я старался не слушать. Бывают минуты, в которые наши мысли никак не могут встретиться.

Стол был накрыт на четыре персоны. С Будзисуком была стройная девушка, в платье, облегающем ее, как мокрый купальный костюм.

— Фалена, — представил спутницу барон.

— Привет, — сказала девушка.

В первую минуту я ее не узнал.

— Ты, остряк. А кто меня гладил по ляжке?

— Стояние на голове приводит к ошибкам, — вмешалась Фума. — У тебя ничего не жмет?

— Давайте сядем, я в этом фраке, наверно, сварюсь. Вентиляторы, вертеться быстрее!

Горячее дыхание джунглей проникало сквозь москитные сетки и завесы из цветного бисера. Размягчались воротнички, увлажнялись корсеты, с орденов стекали струйки. Барон чертыхался, что весь шик и элегантность стекли по икрам на пол. Дамы, несмотря на декольте, потели обильно и с удовольствием.

— Есть пот от болезни, а есть — от жары. Пот от жары — здоровое явление.

— Я уже это где-то слышал.

И хотя от пикантных яств ломился стол, разговор был вялый и как-то не клеился.

— А где твоя подруга? Та, что со сластями стояла по ту сторону зеркала? — спросил я, потому что мне осточертели жалобы на погоду, перемену давления и нездоровые испарения джунглей.

— У Суйеты выходной. Понимаешь, запасной игрок. Тебе понравились сласти? Фрукты не хуже. Что любишь, как любишь?

— Смотри к себе в тарелку и не слушай это собачье помело! — буркнула Фума. — Еще один желтопузик влез тебе в рукав. Господин барон, вы решили меня споить!

Фигли-мигли оживляли прием. Недомаринованные лягушки удирали от вилки, по тортам ползали дождевые черви, желтопузики расширяли дыры в сырах, и тихо похрапывал странный фарш в индюшке. Для куража и поднятия настроения прислуга издавала веселые восклицания и неожиданно пускала под стол небольшие петарды. Вечер налаживался и, несмотря на изнуряющий зной, можно было надеяться на его дальнейшее продолжение. Уже веселье сдвигало бретельки с плеч, уже крем из фыркающих ртов летел на носы и ордена, уже руки опережали слова. Когда хозяин рукояткой ножа ударил в румяную грудь индейки, я подумал, что надо толкнуть речь, так как брудершафты уже нависали над столом и чувствовалась необходимость сказать несколько слов персонально о каждом. Будзисук ударил один раз, два, и только на третий из индюшки `a la Ekscelencja выбежала заспанная крыса с брюссельской капустой в зубах и звоночком на хвосте. Прыжкам и подпрыгиваниям просто не было конца. Крысе аплодировали, и на бис она прыгнула в соусницу с коричным соусом. Чихнув, она зазвонила как к поздней обедне и, сделав отчаянный прыжок, исчезла в окне.