О, этот сумрак!.. О, как сжало грудь!

О, как скрипят проклятые ботинки!..

Тяжелый шкаф. Высоких стульев спинки.

Лавандой пахнет в комнатах чуть-чуть.

Простая печь… Кушетка… Чашка чаю…

«Мой старый замок. Здесь я выжидаю…»

И кресло… И хрипящие часы…

И голос, как пропущенный сквозь вату.

Глаза, что для лица великоваты…

Обвислые калмыцкие усы…

Рука-перчатка подбородок трет,

и что-то тихо произносит рот.

Понять бы только! Увезти с собой

хотя б словцо! Ты слишком глуп и молод!

Так утоли ж, уйми рассудка голод!

О, как ты щедро награжден судьбой,

как счастлив ты! Ты в доме у

него,

и, кроме вас, здесь нету никого.

А голос говорит уж час подряд.

Ты в упоенье от его находок.

Глаза, рука-перчатка, подбородок

с ним вместе говорят и говорят.

И вдруг он замечает мимоходом:

«Вы что ж, поэт? Гм… Вы из Праги родом?»

Читать ему стихи?! Я обомлел.

Дойти ли до безумия такого?

Но дальний голос продолжает снова:

«Вы извините… Слишком много дел

скопилось вдруг… Сейчас я очень занят.

И кто в почтовый ящик мой заглянет,

тот изумится: кипы телеграмм

и рукописей тщетно ждут ответа.

Два добрых года бы ушли на это,

когда бы стал читать, признаюсь вам.

К тому ж я болен… Так что не взыщите…

Но вы мне обязательно пишите…

Надеюсь разгрузиться к рождеству…

Да что вы, что вы! Извиненья бросьте…

Напротив, мне приятно видеть гостя —

ведь я почти отшельником живу…

Как ваше имя?.. Вот клочок бумаги…

Счастливый путь до милой старой Праги!..»

…До милой Праги!.. Боже, дай мне сил

сквозь роз благоухание пробиться,

с паломничеством детским распроститься,

что я так торопливо совершил…

…И мимо роз, сквозь строй благоуханный,

уходит к безымянным Безымянный…

О, С ФАКЕЛОМ ЗНАНЬЯ В ПУСТЫНЮ ИДТИ,

но не прозябать в пустыне!

К сердцам одичавшим дорогу найти,

любить их, служить им отныне.

Иль скрыться в себе и забыть обо всем?

Слишком поздно пришли мы на свет…

Кого мы своими стихами спасем,

когда читателей нет?

Ты жаждешь проникнуть сквозь стужу сердец,

ты мнишь растопить этот лед,

ты знаешь, какой их печальный конец

в противном случае ждет.

Но разве способен их каменный слух

хоть раз воспринять твою речь?

Но разве огонь, что в их душах потух,

хоть кто-нибудь в силах разжечь?

Фра Анжелико, низвергнутый в ад,

со стен сорваться готов.

В витринах хрустальные рюмки дрожат,

страшась их старческих ртов.

Тяжелые шторы, зеркальный паркет —

все тронуто тленьем одним.

Последний бетховенский квартет

швыряет проклятия им.

<