разбивая боль обид и бед.

Ничего прекрасней сердца нет.

Сколько дерзновенного упорства

в поисках его заключено!

Ни единого единоборства

проиграть ему не суждено.

Жизнь, прими его! Оно — твой свет!

Ничего прекрасней сердца нет.

Перевод Н. Григорьевой.

ИЗ ПОЭМЫ «БРАТ БЕЗЫМЯННЫЙ»

Посвящается Лотте

ТЫ МОЖЕШЬ НЕ СТУЧАТЬСЯ, —

открыта дверь. Входи!

А место для тебя

вот здесь: в моей груди.

Я жду тебя давно.

Мой старый, безымянный брат!

Скорбя, терзаясь и мучась,

с тобою мы долгие годы подряд

делили общую участь.

Осенние бури деревья рвут,

всю землю листвой замели.

Но мы пронесли свое бремя!

Мы сами — Буря, мы — Время,

воспетые в давней поэме

бродяги и короли!

Легенды о жизни и смерти

по нашим рубцам проверьте —

нож времени ранил не раз.

Мы гибли, страдали, грустили,

но выжили и взрастили

радость, дремавшую в нас!

Мы знали, что радость проснется,

что час долгожданный придет.

А тот, кто проснулся, тот — ищет.

Небо становится чище.

Светлей наконец небосвод.

Мы многое, брат, повидали,

из страшных мы вырвались пут.

Но тех, кто вчера страдали,

сегодня блаженства ждут —

в бескрайние, ясные дали

прямые дороги ведут!

ДЕТСТВО… СЕРАЯ СЛЯКОТЬ…

Улица. Дождь. Мгла.

В грязном, сыром подвале

изнывали мы, заболевали.

Хотелось плакать.

Война была.

В школу, что пахла карболкой,

тащились мы по утрам.

Возвращались домой голодные,

серый жевали хлеб.

Детство, тупое, тяжелое —

ни снов, ни чудес, ни тепла.

Флагами черно-желтыми

смерть увешала стены,

и пенилась гнойная пена

в кровавых каскадах зла.

Детство… О, боль навеки!

Бездомные псы и калеки,

проклятый богом мир…

Когда его вспоминаю,

страшусь найти его след.

Лишь злоба, тоска, усталость,

лишь ненависть нам осталась

в наследство от этих лет.

ПРЕД ЗЕРКАЛОМ Я ПРИМЕРЯЛ ЛИЧИНЫ,

отражались в зеркале гримасы,

и рассвет холодный поднимался

и свой бледный луч в меня вперял.

И я был опустошен и жалок

и себя, казалось, потерял.

Ах, как я боялся быть безликим,

и мои личины — не игра.

И меня, сняв ночи покрывало,

солнце, восходящее с утра,

собранным и твердым заставало…

Так я сотни масок примерял;

отражались в зеркале гримасы,

но свое лицо я потерял.

И глядели со смертельной злобой