на изгороди тисовой, на рыжих

подсолнухах — медлительное лото,

почти всегда ленивое на юге.

Чуть под хмельком от красок густотертых

и ароматов, словно селянин,

оно по-царски раздает добро

двумя руками, не страшась убытков, —

но без урона — полные амбары

битком набиты новыми дарами,

как будто вечное благословенье

простерто над его счастливым домом.

Любой цветок обыскивают пчелы;

их ласковым жужжаньем окружен,

душистый клевер распушил кудряшки;

соцветья одичалого горошка

наляпаны, как пятна акварели;

и папоротник жмется к ржавым стенам,

ломая кладку пальцем пожелтевшим.

Близ мутных ручейков, едва влачащих

свой бег сквозь глину, по канавам узким,

охотятся за мухами лягушки

и квакают, когда у них под носом

беспечно пролетают мотыльки.

3

О, если б только сердце не щемило

так нестерпимо! Если б хоть однажды, —

ах! — если бы освободить себя

от постоянной, тягостной улыбки,

что наши лица носят, не снимая.

Пусть даже слезы — лишь бы не улыбка!

Ведь мы не камни, нам безмерно больно,

невмоготу все время быть примером,

хотя примера требует эпоха

и на любого

внезапно может пасть бесстрастный выбор.

Нет, это справедливо: если мы

своей улыбкой землю не согреем, —

бог мой! — как страшно мир преобразится.

Пусть каменная, все-таки — улыбка!

Быть призванным — какая это мука,

везде, всегда носить с собою бодрость,

сиять, когда все выше горы трупов,

когда замкнуться не хотят могилы,

и боль, и раскаленное железо

удерживают тысячи щипцов

в груди, растерзанной тысячекратно,

и слух себя спасает глухотой

от ужаса ревущего! И нервы,

беснуясь, к укротителям взывают.

О, в этот век остаться человеком —

превыше сил людских!

4

Лютует ветер. В диком исступленье

трясет каштаны, гонит листья. Гравий

летит как пыль. Так что ж, и это лето

не более чем сон? Чей это голос? —

Напев далекий зимних караванов…

Да, не найти таким, как я, покоя

в чужих садах — пускай стократ прекрасных,

но все-таки чужих. Внезапный холод

приходит к нам неведомо откуда,

и нас знобит. Когда-то мы взахлеб

мечтали о чужбине… Все исчезло —

все, кроме холода.

Тень пиний. Пыль и рисовое поле.

Гниющий плющ. Тревожный выкрик птиц.

В тех смутных грезах мы

не представляли юга так, как ныне.

Да, мы пришли из подлинной отчизны —

туда шаги ведут нас, — там когда-то

мы, обольщаясь, разевали рты

и поджидали спелых виноградин.

Не вырвали — нас именно сорвали