ПОЗДНЕЕ ЛЕТО

Коса поет в высокой траве,

вечерний воздух теснит мне грудь,

и я не в силах от счастья уснуть…

Как опьяняюще пахнут цветы,

застыли, последнюю влагу пьют,

душистую душу свою отдают.

И смерть еще так далека,

и ясен звездный небосвод…

и этот воздух… и этот год…

Перевод Н. Локшиной.

БОГЕМИЯ

I

Тают мгновенья —

пространства частицы,

время осеннее

кровью сочится.

Призраков темный ряд

ближе и ближе…

Что там? Снопы горят

фейерверком рыжим?

В небо летят шары?

Дети играют?

Ах, у подножья горы

день догорает…

II

Ночью по дорогам незнакомым

мы бредем, и речь чужая рядом.

Звезды, что горят над милым домом,

пристальным отыскиваем взглядом.

Нам Градчаны снятся, и домой

мы спешим, твои целуем стены.

Ты живи и будь благословенна,

мученица Прага, город мой!

III

Мы в разлуке,

только не в изгнанье,

все равно

наш дом остался с нами!

Там, где строим,

где растим, где пашем,

к родине

ведут дороги наши!

Все, что мы зовем

своей судьбою,

явь, и сон, и счастье, —

все с тобою!

Перевод Н. Локшиной.

В ПАРКЕ МОНЦА[2]

1

Окраской огненной леса пылают

на родине моей. В свои укрытья

забилось лето. Устает и осень.

Об этом говорит озноб березы,

когда слегка, лишь кончиками пальцев,

ствола коснешься; жухлый листик бука

и странная усмешка дуба — сверху,

когда глядит он, выпятив не в меру

ту спесь, с которой дождь и град встречал.

Теперь мерцают по утрам туманы

на родине моей. Всходя над Влтавой,

они играют в прятки с поздним солнцем

на стенах замков, на зубцах и шпилях

старинных башен. Словно канделябры,

зажженные над бездной листопадом,

стоят они. Еще чуть-чуть тепла,

совсем немного, лишь бы не внезапно,

не чересчур разлука придавила.

Теперь смеются родники в оврагах

на родине моей. Дождавшись ночи,

они по капле тянут, упиваясь,

молочный, звездный, сумеречный дождь.

На родине моей листва кружится…

2

…Так грежу я, одолевая в полдень

безмерно долгий путь сквозь старый парк,

где умиротворенно дремлет лето