Он смотрел прямо перед собой, положив руки на колени. Маленькая снежинка качнулась и выпустила струю мелкого снега. Он летел, подскакивал и, так и не долетев, разбивался о порыв воздуха.

Так и он разбивался, не дождавшись старости. Так и он должен был умереть.

У него больше ничего не будет. Он ничего не получит от жизни.

По словам Марии, которая и рассказала ему обо всем, болезнь начала свое действие год назад. Значит, ему осталось жить каких-то четыре жалких года.

Оказывается, мама пыталась его вылечить. Магазин зелий, который она открыла, был создан специально для него, чтобы найти противоядие. И она с его рождения навсегда закрылась в маленькой коморке, пытаясь отыскать лекарство.

Но все было без толку. Лучшие лекари мира не могли создать то, что победило бы такую страшную болезнь.

— Ленни… — ее пальцы сильно сжимаются на плече. – Ленни…

И маленькие слезы скатываются по щекам.

А он почти слышит, как звери разрывают его грудную клетку, и громкие рыдания вырываются наружу.

Он умрет. И перед этим сойдет с ума.

***

Метка жгла. Нет, она горела, чуть ли не срывая кожу с мясом. Даже холодный воздух не помогал.

И эта боль была слишком сильной, чтобы выдержать.

Он бежал по заснеженной улице. Вообще неизвестно, как он мог это делать, считая с тем, что его обе ноги хромали.

Но он продолжал путь, спотыкаясь о сугробы снега. Периодически падая на холодные тропинки, зарываясь лицом.

Темнота поглощала его, она манила. И всем своим видом показывала, что уйти невозможно. Что спасительной дороги нет.

Вообще ничего нет. Кроме этой маленькой тропки, что вела в Хогсмид. Кроме того, чтобы занести руку над Меткой и перенестись в его родной дом.

Впервые он не хотел оказаться там. Впервые теплые объятия Мэнора не должны были раскрыться перед ним.

Он свернул в сторону, пытаясь ориентироваться без света палочки. Лишнее внимание было не к чему. Особенно если учесть, что сейчас перевалило за полночь.

Он мягко ступил на снежную тропку и понесся вперед. Капюшон ударялся о спину, отлетая назад. И через секунду вновь касался спины.

Один рукав он подкатил, чтобы Метка обдувалась зимним ветром. Однако это ни на мгновение не остудило ее, а еще, казалось, сильнее разогревало изнутри.

И ему эта боль уже приелась. Она была родной, с каждым днем все чаще приходящей.

Она была везде: в теле, в голове, в душе. Казалось, что это было, своего рода, проклятием – вечно испытывать ее.

И он не мог избавиться от чувства, что это только начало. Что все плохое еще впереди.

И главное было действительно впереди – Рождество уже через семь дней.

Гермиона ведь не знала, что именно в тот день он будет вынужден доставить ее в Мэнор и сделать то, что ему приказали. Она ведь думала, что это будет где-то там, в неизвестности.

А это должно было произойти через жалкую неделю, пока все эти ученики будут отмечать Рождество. А он должен будет убивать ее.

Черт возьми.

Как же он ненавидел эту Грейнджер. Этот ее взгляд, этот смех.

Чтобы она подавилась им.

Почему именно он? За что? Разве он в жизни так согрешил?

Почему ему суждено убить в этом возрасте? И не кого-то, а Гермиону. Человека, которого он так…

Он так?..

Он и сам не знал, чем было выражено это “он так…”. Но это “он так” не давало ему сил смириться с тем, что он возьмет такой грех на душу. Не давало сил рассказать все Гермионе. Не давало сил вообще ни на что.

Порой, он хотел побежать к Дамблдору и рассказать все о Волан-де-Морте. Рассказать, что он должен будет убить гриффиндорку в Рождественскую ночь. И старик бы помог ему и решил, что делать.

Вся Англия бы узнала о том, что страшный волшебник жив. Что он еще сзывает своих слуг и заставляет их убивать невинных людей.

И, каждый раз, когда Драко уже собирался подняться по ступенькам к кабинету профессора, он разворачивался, чтобы уйти. Потому что смелости обо всем поведать не хватало. Потому что там, в тусклой комнате Мэнора, лежала его больная мать. Потому что ее и отца могли убить за одну только строчку, которую он донес: “Темный лорд жив”.

И приговором в голову.

Он подошел к маленькому магазинчику, где линия кончалась. Где он мог телепортировать, если бы умел. А все, что он мог сделать сейчас, — занести руку над Меткой.

Если он сделает это, то, может быть, каким-то образом спасет себе жизнь. Потому что придет туда, куда сказал Повелитель. Потому что не ослушается его.

И ничего страшного в этом нет.

Только сердце почти вырывается из груди, а пальцы трясутся. И спина наклоняется, а колени сгибаются.