– Вопросов нет.

Всё, «кино» кончилось: Грибок опустил руки и бухнулся на холодный бетон.

– Крякнул! – установил предварительный диагноз Ежонков. – Как Филлипс. Я же говорил – смертельно!

Из Петра Ивановича невольно вылетело:

– Упс! – неужели, и, правда – смертельно? Ну, тогда, стоит Петру Ивановичу прокамлаться – он тоже «крякнет»…

– Куууу… – тихо завыл Грибок и заворочался на холодном твёрдом полу. – Ку-ку-ку ыыыыы!

– Фуух! – это был облегчённый вздох, который украдкой выпустил Серёгин: раз Грибок не «крякнул», то возможно, что и у него есть шанс.

– Эй, не крякнул! – обрадовался Ежонков, который всё никак не мог освободиться от вермишели.

– Давай, Ежонков, работай! – приказал «суперагенту» милицейский начальник, передав выжившего в «звериной порче» Грибка в его распоряжение.

– Не буду! – отказался Ежонков и отодвинулся от Грибка подальше. – А вдруг он мне по морде даст?

– Ыыыы… – выдавил Грибок и сел на полу по-турецки. – Где я?

Теперь в его голосе пропала невменяемая гугнивость и циничная интонация озлобленного бомжа. Слова «Где я?» он произнёс чётко, твёрдым голосом, как мог бы произнести их майор Кораблинский.

– Уй, разговаривает! – подпрыгнул Ежонков. – Прокамлался??

– Кораблинский? – осведомился Серёгин и сел на корточки, чтобы лучше видеть лицо Грибка.

Грибок не камлал, его лицо делалось всё осмысленней, он с удивлением озирался вокруг.

– Да, это я… – сказал он, соглашаясь с фамилией «Кораблинский». – А где… этот?

– Кораблинский, какой сейчас год? – поинтересовался Недобежкин, приблизившись к присмиревшему буяну.

– Восьмой, а что? – неподдельно удивился Кораблинский и поднялся на ноги. – Сидоров? – узнал он Сидорова, случайно заглянув через плечо милицейского начальника.

– Я, Эдуард Всеволодович, – кивнул Сидоров.

– Значит, восьмой, хорошо, – согласился Недобежкин, едва подавляя улыбку. – А десятый не хотите?

– В смысле? – не понял Кораблинский.

– Скажите, вы где находитесь? – осведомился Недобежкин.

– Н-на службе, а что? – выдавил Кораблинский, вытерев нос кулаком. – Чёрт, что на мне напялено?

Он отшатнулся от собственной руки, так не понравились ему лохмотья Грибка.

– Эт-то, что – какая-то шутка? – пролепетал он, побелев. – Сидоров, первое апреля давно прошло…

– Нет, не шутка, – возразил Недобежкин. – Меня зовут полковник Недобежкин Василий Николаевич. Я – начальник Калининского РОВД. А вы, Кораблинский, почитай, уже два года проживали под именем Грибок, и вспомнили свою фамилию только сегодня.

– Вы что? – попятился Кораблинский и едва удержался, чтобы не обрушиться в глубокий обморок. – Какой Грибок? Какое Калининское РОВД? Вы от Рыжего, да? Похитили, гады? Взятку всучить не получилось – так похитили? Сидоров, ты что, с ними заодно, да? А я доверял тебе, крот! Оборотень! Ну, знайте: вены себе перегрызу, а шестерить на вас не стану!

– Стойте, стойте! – попытался остановить его Недобежкин. – Никакого Рыжего – это раз. Сейчас десятый год – это два. И…

Недобежкин не успел выразить мысль, потому что Кораблинский вдруг сорвался с места и ринулся в драку. Он бы засветил Недобежкину в глаз, если бы Серёгин с Сидоровым не подскочили сзади и не завели ему руки за спину. Кораблинский дёргался, вырывался, плевался ругательствами.

– Бандюги позорные, амбалы! Не заставите, не буду!

– Уфф, – прогудел Недобежкин, вытерев ладонью лоб. – Пускай посидит пока. Чёрт! Осточертело! По домам, ребятки… Завтра поработаем. А сегодня – у всех выходной!

С этими словами милицейский начальник просто развернулся и покинул камеру – до такой степени взвинтили его все эти «порченые». Недаром из-за них уволилось столько гипнотизёров…

====== Глава 96. Страдания Вертера. ======

После того, как Николай Светленко чудом избежал ареста и «погиб» для всего мира – его жизнь лучше не стала. Даже наоборот: ему было абсолютно негде даже переночевать, не то, что жить. Ни кола, ни двора – хоть в гараже живи! Чтобы найти кров, гордый Интермеццо на коленочках приполз к бывшим своим корешам, которых, уезжая в Германию на криминальные «заработки», он направо и налево обзывал «бездарностями», «медлительными олухами», «червяками» и «слизняками». Первый «червяк» весил килограмм сто двадцать и имел кликуху «Хряк». Хряк жил один в двухкомнатной квартире и «работал» вымогателем. Семьи у него не было: во-первых, работка слишком уж «пыльная». А во-вторых – сам он не подарок: моется три раза в год, ест за семерых, да и развлекается тем, что прямо в квартире стреляет из боевого пистолета по бутылкам, которые сам освободил от водки. В общем, неприятная картина, по всем параметрам неприятная. Можно себе представить, какие муки претерпел чистоплотный Коля, заставляя себя проситься на ночлег в его страшенной берлоге.

Хряк пожевал жирными губами, отъел солидный кус от жареной куриной ноги и сообщил сытым голосом:

– У меня жить негде: самому тесно… Да и жратвы нету, – и отъел второй кус. – К Черепахе ползи – он гостеприимный – авось, приютит! – и издал мерзкую отрыжку.

Коля даже обрадовался тому, что не придётся жить у Хряка. Пока он сидел на его кухне – так едва не задохнулся от висящего там амбре: еда пахнет, переполненная мусорница пахнет, да и сам Хряк – тоже… пахнет. Нет, «король воров» Интермеццо слишком аристократичен, чтобы водворить свою персону в такую жуткую нору.