Кейтелле же время от времени пробовал говорить с Йеми, но тот молчал, словно проглотил язык.

На предложение в первую стоянку сходить набрать дров ребенок не отреагировал, впрочем, как и всегда. Зато отреагировал Химилла - он запрыгал рядом, заявляя, что должен непременно приглядеть за растяпой Кейтелле, который, конечно, как и в прошлый раз, приволочет нечто мокрое и неразжигаемое.

Его пришлось осадить. Химилла надулся и утопал к Рейнайоли.

Стоило Кейтелле шагнуть в сторону леса, как Йеми поплелся следом. Светлые брови то и дело краснели от надвигающихся слез, малыш спотыкался, но не задавал лишних вопросов и вообще не произносил ни звука. Прошло немало времени, прежде чем Йеми хоть как-то расслабился и начал помогать. Он подбирал веточки своими нелепыми перчатками, которые сшил на скорую руку Айномеринхен. Казалось, радовался своим находкам. Кейтелле старался не выдавать своего пристального внимания, и скоро на чудовищном личике отразилось непроницаемое сосредоточение. Йеми продолжал молчать.

– А может, ты и не умеешь разговаривать?
– задумчиво произнес Кейтелле.
– Конечно, для четырех лет это странно…

– Мне шесть, - прохрипел Йеми.

– А?
– Кейтелле растерялся.

– Мне шесть лет, - покорно повторил малыш.

На шесть Йеми никак не тянул. Еще какое-то время они молчали. У Кейтелле было слишком много вопросов, и он безумно боялся спугнуть настрой ребенка.

– Тебе не холодно?
– спросил он чуть позже.

– Всегда.

На Йеми висели какие-то невразумительные серые тряпки, подбитые мехом. Риза утеплила его, как могла, но большая часть одежды не держалась на тщедушном теле, другая продувалась всеми ветрами на свете.

– Сейчас мы вернемся, и я посажу тебя к костру. А потом мы чего-нибудь придумаем.

Кейтелле поманил его к лагерю, и малыш с прежней покорностью поволок веточный груз к кострам вдалеке. Хотелось узнать о родителях Йеми и жгучей ненависти, которой были пропитаны жители общины. Но Кеталиниро не стал наседать, и они просто отправились греться. В тот день учитель заметил, как Эмолия парализует в присутствии ребенка.

– Что он смог, такой маленький, сделать целой общине?
– спросил Кейтелле у Айномеринхена.

– Ну… понимаешь…

– Нет! Не понимаю! Я не понимаю доводов, построенных на предрассудках!

– Его деревни больше нет, - Менхен кивнул на Эмолия.
– Родных больше нет. Всего его мира. Какие еще доказательства тебе нужны?

На следующей стоянке походы за дровами вылились в целый разговор, Йеми плелся следом и рассудительно проговаривал:

– Я жил в детском доме. Когда мне исполнилось пять, меня отправили в Куардтер.

– Тебе не нравилось в общине?

– Нравилось. Мы с ребятами работали в поле. Ночевали, пока холодно не стало.

– А потом лето кончилось?

– А потом мне сказали, что мы будем ухаживать за коровами. Меня туда не пустили.

– Но все было нормально?

– Нет. Кто-то рассказал, что меня в общину сунули неттис. Что я не из детского дома, а из ада. Что они сшили меня из тел других детей и сунули. Мне сказали, что куклы неттис навлекают беду, как в сказке.

– Как в сказке «Человек с синими глазами»?
– предположил Кейтелле.

– С красными!

– С красными?

– С красными! И после меня перестали пускать к ребятам. После того, как кто-то сказал. Стали писать письма в город, чтобы меня забрали назад.

– С чего же они взяли, что ты кукла?

– Я похож на мертвого.

Странный цвет волос, бледность, беспомощность сделали Йеми в глазах жителей общины воплощением зла, пришедшего из самых глубин ада. Крысы же увидели в Йеми забавную уродливую игрушку. Это и спасло его от ямы.

Ноксид со своей группой нагнал их через трое суток на очередной стоянке. Они подходили к горячей точке, и солдаты заметно нервничали, но история с лесной землянкой распалила в них нечто глубинное. Назревала жестокость. Рейнайоли старался держаться один, он внимательно слушал приказы, исполнял их беспрекословно и даже не смотрел в сторону Тегры. Он больше не разговаривал с Кейтелле, да и с прочими не говорил, только перебрасывался иногда с Химиллой ничего не значащими фразами. Тот старался поддержать товарища, которого, как ребенок сам выразился, “так жестоко обманула судьба столько раз подряд!”. Но ему скоро надоедала молчаливая апатия, и он мчал к Кейтелле.

– Надо было отправить Рейнайоли с беженцами, - сказал Айномеринхен.

Он грыз ивовую ветку, сидя на неразвернутом ворохе палатки. Ноксид расположился рядом на кочке, задумчивые темные глаза изучали горизонт.

– Не знаю, - протянул он.
– Не знаю, Ано. Может, и стоило поступить так.

Менхен даже веточку выронил. Он ответил не сразу - несколько секунд ушло на возвращение древесины в рот.

– Этот день нужно пометить в календаре. Всеми цветами радуги! Занесу его в дневник, как особенный. Неужели ты можешь чего-то не знать?

– Это не смешно, Ано, - Ноксид склонил голову набок.
– Он бы не согласился. Ренайо бы не согласился.

– Не сиди на земле, - сказал Менхен.
– Придатки отморозишь. Или что - ты ко всему еще и бессмертный?

Ноксид вдруг нахмурился, темный взгляд метнулся к Айномеринхену. Таким врач его никогда не видел, потому замер с дурным предчувствием. Ноксид встал, отряхнулся и удалился к кострам, где оказался в объятиях Химиллы и цепких лапах Кейтелле. Судя по выкрикам, те устроили ему целый допрос.