Элазар почувствовал, что ему никогда не преодолеть стену прочнее стены квартала волшебников, которой эти брюзгливые старики, похожие на кладбищенских воронов, отгородились от всего мира.

— Нет греха в том, чтобы лицемериться перед магглами ради спасения своей жизни и преуспеяния в делах, — попытался защититься он. — Так сказано в посланиях вавилонских гаонов: маг может надеть одежды немага или даже священника и свидетельствовать: «Я не маг».

— Ты извращаешь слова достославных вавилонских мудрецов ради собственной выгоды, — заявил Яаков Слагхорн, торговец магическими тварями, благообразный старик с большими, маслянистыми, ласковыми глазами. — Даже мы, почтенные маги, не смеем толковать послания гаонов на свой лад, — покривил он душой без зазрения совести, — куда уж тебе, Элазар. Насколько нам известно, ты покинул иешиву, даже не завершив обучения у досточтимого учителя Абигдора, — тут Слагхорн поклонился Абигдору бен Равану, отцу Реувен, — и ты остался непосвященным в сокровенные тайны нашего магического знания.

— Сказанное господином Яаковом истинно, — поддакнул Пдацур Пруэтт — в отличие от других почтенных мужей-магов, темноволосых и костистых, этот был огненно-рыжий, толстый, с телом, напоминающим сырое тесто. Он будто бы стыдился своего отличия и не упускал случая выказать согласие с остальными, точно считал необходимым доказать преданность общине.

— Вспомним, почтенные маги, — вновь заговорил Блэк, величаво посматривая на собратьев сверху вниз — что было нетрудно при его необычайном росте и столь же необычайном высокомерии, — этот юноша всегда был чужим для нас. Он не из нас, и его отец был не из нас, и его дед и прадед были не из нас. Его отец, пусть и муж великой учености — этого мы никогда не оспаривали, почтенные маги, — всё же прибыл к нам из Сфарада, а значит, жил среди нас как чужеземец до самой своей смерти. И этот юноша также чужеземец, а ныне еще и богомерзкий выкрест. Потому мы полагаем, что почтенным магам нашей общины негоже прислушиваться к его словам, какие бы выгоды они ни сулили.

У Элазара кровь бросилась в лицо. С младенчества он привык хитрить и увертываться, и немало опасностей избег благодаря своей поистине чудесной изворотливости. Но сейчас Элазар понимал, что стремительно терпит поражение — и не потому, что был недостаточно красноречив или его рассказ оказался недостаточно убедительным, а просто потому, что упрямому старичью из квартала волшебников вздумалось его унизить.

Реувен, стоявшая рядом, между Элазаром и своим отцом, увидела, как смуглое лицо Элазара покрылось темными пятнами румянца. Она почувствовала, что должна вступиться за него — не за тем, чтобы поддержать его рискованную затею с Хогвартсом, но чтобы восстановить справедливость.

— Да, отец Элазара был родом из Кордовы, — решительно сказала Реувен, — но сам Элазар прибыл в наш город во чреве матери, рожденной в Ашкеназе, и родился здесь, среди нас. Вы все знаете его с младенчества, достойные мужи. Вы знаете и почтенного учителя Абигдора, ставшего воспитателем и благодетелем Элазара после безвременной кончины его отца. Неужели вы питаете неприязнь ко всему, что он поведал, лишь оттого, что его отец, гонимый преследователями-магглами, когда-то приехал из Сфарада?

Воронья стая почтенных старцев-магов зашумела.

— Рабби Абигдор, — обратился к отцу Реувен Эшбаал Блэк так, будто в упор не видел саму Реувен, — мы питаем безмерное уважение к тебе и твоей магической мудрости, но одно то, что твоя дочь по какому-то нелепому недоразумению носит мужское имя, еще не делает ее мужчиной. К моему глубочайшему сожалению, многие из нас смирились, что ты, питая слабость к единственному отпрыску, дал своей дочери образование, подобающее сыну, — но мы всё же не потерпим ее дерзкого присутствия в священном бейт-кнесете.

Учитель Абигдор растерянно заморгал слезливыми, розоватыми, как у кролика, старческими глазами.

— Уверяю тебя, почтенный Эшбаал бен Барзилай, — продребезжал он, — моя дочь вовсе не желала оскорбить собрание мудрецов. Не ее вина, что я нарек ее мужским именем, ибо еще до ее рождения, отчаявшись дождаться наследника моих знаний, мы с женой дали обет: если Господь смилуется и дарует нам дитя, мы назовем его Реувеном в знак того, что Всемогущий увидел наши печали, как он увидел печали праматери Лии. И уж тем более нет вины моей дочери в том, что она острым и любознательным своим умом превосходит многих мужчин и видит несправедливость и отсутствие логики там, где мудрецы предпочитают прикинуться слепцами.

Всё это мудрый Абигдор произнес столь благодушным и примирительным тоном, что почтенные маги не сразу сообразили, что проиграли спор, — а когда сообразили, донельзя разгневались.

— Стыдись, Абигдор бен Раван! — загремел Эшбаал Блэк, наступая на Абигдора. — В своей непомерной гордыне ты дерзнул оспаривать волю нашего Бога! То, что Он не наградил тебя сыном, было наказанием тебе за чрезмерную увлеченность греческими и римскими науками, языческими по своей сути. Ты же, не убоявшись гнева Господня, не принял смиренно волю Его, а вознамерился сделать из дочери своей мудреца, и уже доверяешь ей учить наших юношей в иешиве без нашего на то дозволения. Неслыханно, чтобы женщина учила мудрости!

— Истинно, истинно, — закивали почтенные маги.

— Но ведь была бессмертная Гипатия, дочь Теона Александрийского, последнего управителя Александрийской библиотеки, учившая мужчин и юношей, которые стекались к ней ради ее мудрости со всей Ойкумены, — попытался было возразить учитель Абигдор, но Блэк перебил его:

— Тебе ли, знатоку античной истории, не знать, что эта Гипатия, подобно блуднице, бесстыдно являлась среди мужчин и смела вмешиваться в дела правителей, своею дерзкой самоуверенностью вызвав смуту. Как бы и твоя затея с новометодным бейт-мидрашем, попирающим все наши вековые обычаи, не навлекла на нас гнев нашего Бога!