Реувен в смятении посмотрела на Элазара.

— Какое дело до нас монахам-волшебникам? Прежде они никогда не шли против нас — да у них и недостало бы силы выступить против кого-то вроде Эшбаала Блэка! Почему твой дедушка и остальные не защитили себя? — обратилась она к Бени.

Бенцион помотал головой.

— Я… Я не знаю, — всхлипнул он. — Тот бритый сказал что-то, и все как будто онемели. И еще он отобрал у них посохи. То есть, он проговорил заклинание, и волшебные посохи вылетели у всех из рук… точно живые.

Лицо Элазара потемнело. Он взял Реувен за руку и приблизил губы к ее уху.

— Кажется, я знаю, кто это был, — проговорил он. — Не думал, что он явится сюда так скоро.

— Кто? — прошептал Бени, напуганный не столько словами Элазара, сколько тоном, каким он их произнес.

— Ноэл из Лонгботтома, — сказал Элазар.

И он не ошибся: это был действительно брат Ноэл из маленькой деревушки под названием Лонгботтом, бродячий проповедник и великий магоборец, коим он сам себя и провозгласил. Некогда был он простым сервом и трудился в поте лица своего на поле лендлорда, но больше склочничал с односельчанами, ссорился с соседом за межу, ругал господ и спорил со священником, потому что тот, как казалось Ноэлу, неверно толковал Писание. Когда Ноэлу минуло двадцать восемь зим — к тому времени он уже успел прижить двенадцать детей, пятеро из которых померли, — он вдруг слег с жестокой лихорадкой; а когда встал, то возвестил жене и священнику, пришедшему отпустить ему грехи, что его, серва Ноэла, коснулся перст Божий. Жена Ноэла, привычная к чудачествам своего хозяина, нисколько не удивилась — но тут Ноэл воздел руку, и большая крыса, шнырявшая по дому в тщетных поисках чего-нибудь съестного, тотчас встала на задние лапы и пустилась в пляс, а потом с треском вспыхнула ярким пламенем. Тут уж и жена, и священник уверовали в божественную благодать, снизошедшую на Ноэла. Тот же, не теряя времени, взял палку, коей прежде частенько поколачивал соседа, жену и своих ребятишек, распрощался с семейством и двинулся в путь, следуя зову Господа — а быть может, собственному сумасбродству.

И пока он странствовал, Господь открыл Ноэлу, что царством людей правят две магии — магия хорошая и магия плохая; те маги, чья сила дарует им богатство и услаждения плоти, служат Дьяволу и погрязли во грехе, а те, что обращают свою силу против таких плохих магов, изобличая их и карая, — служат Богу и свершают угодное Ему дело. И назвал Ноэл хорошую магию Светлой, а плохую — Темной, и проповедовал о том во всех городах и селениях, где бывал, и многие монахи-маги — а по большей части бедняки, разбойники и беглые смерды — последовали за ним. Праведников, которым нравилось расправляться с Темными магами, становилось всё больше — и однажды Ноэл вышел к ним и сказал, что отныне все они будут зваться Орденом Феникса, ибо служат Спасителю рода человеческого, принявшему смерть и воскресшему как феникс из пепла. Так, непризнанный Церковью, но облеченный сиянием чудес, творимых Ноэлом повсюду, новый орден не то святых, не то еретиков странствовал по свету, и молва бежала пред ним, в сто крат умножая славу его великих и страшных деяний.

В каждом городе, куда бы ни явился Ноэл со своими фениксианцами, находились те, кто был не прочь вместе с ними побить зажиточных магов; так случилось и в Лондоне, куда Ноэл из Лонгботтома — босоногий, в рясе монаха-бенедиктинца, хотя бенедиктинцем никогда не был, — явился на исходе того злосчастного дня. Орден Феникса двигался к кварталу волшебников, и чем ближе он подходил, тем больше росла толпа, пока, казалось, весь город не снялся с места и не последовал за братом Ноэлом.

— Куда это вы все идете, добрые люди? — спросил их рыцарь на гнедом жеребце, поравнявшись с хвостом стихийного шествия. Рыцарь был рослый детина, с волосами цвета соломы, со светло-зелеными веселыми глазами на открытом простоватом лице, обветренном и иссеченном шрамами; на плаще, заляпанном грязью, красовался герб: золотой лев на алом поле.

Какой-то простак ответил ему из толпы:

— Идем грабить магов, мой господин.

А другой — похоже, более смышленый — пояснил:

— Не грабить, а карать. Проповедник сказал, это богоугодное дело.

— Ну, тогда и я с вами, — решил рыцарь. И то верно: почему бы не пограбить? — говорят, эти христопродавцы наколдовывают себе золото прямо из воздуха, так что с них всё одно не убудет; а тут, получается, еще и богоугодное дело совершаешь.

Так Годрик Гриффиндор — а это был именно он — вместе с городской чернью впервые попал в лондонский квартал волшебников. Они вошли на Косой рынок, и ни каменная стена, ни защитная магия в ней их не остановили — ибо что проку от стен и заклинаний, коли ворота распахнуты? Волна нападавших хлынула по улице, растеклась, завихрилась; боевой конь Годрика, заслышав крики магоборцев и приняв их за воинственные кличи, заржал и бросился в битву, прокладывая себе путь прямо через толпу. Может, кого и затоптал, кто там разберет. Годрик свесился с седла и, подхватив с прилавка кусок золотой парчи, на скаку сунул его в седельную сумку. Так же он поступил и с драгоценным сосудом, и с коробочкой каких-то восточных специй, и с причудливой формы зеркалом, в котором ничего не отражалось, а вместо этого плыли какие-то звезды и кометы. Годрик толком не разбирал, что брать, а что — нет; он просто старался нахватать побольше, пока не подоспели другие. Вокруг кричали, бранились, гоготали, от воплей можно было оглохнуть. Все перемешались: маги и немаги. Те, что окружали Годрика, были, верно, не из Ордена Феникса, потому как не спешили карать Темных магов, а лишь набивали свои мешки; Годрик даже пожалел, что не узнал о набеге на квартал волшебников заранее — тогда бы и он прихватил с собой мешок, а то и парочку. Маги Лондона были богаты; от роскоши, окружавшей Годрика, слепило глаза, подобное великолепие он видел только на Востоке, когда сопровождал паломников, идущих к Гробу Господню. Он набивал сумки, видел, как набивают свои сумки другие, а богатства Косого рынка словно бы и не убывали. Годрику пришло в голову снять плащ, связать его концы и использовать вместо мешка, но тут оглушительный грохот заставил его вздрогнуть и обернуться.

Тогда он и увидел Ноэла из Лонгботтома — тот взобрался на крышу лавки суконщика и взмахивал волшебной палочкой, и после каждого взмаха в квартале волшебников обрушивался дом. Грохот, который услышал Годрик, возвещал о разрушении иешивы. Годрик замер; он ни за что не признал бы это, но при виде того, как камень и дерево рассыпаются в прах по воле одного-единственного (да к тому же, по мнению Годрика, еще и невзрачного) человека, Годрика охватил священный трепет. Перестав набивать свои сумки, он смотрел, как босой оборванец, смахивающий на деревенского дурачка, уничтожает целый квартал, — и не мог поверить собственным глазам. Его потянуло сотворить крестное знамение, и многие вокруг него, еще мгновение назад захваченные одним лишь грабежом, сложили руки в молитве и пали на колени. Возможно ли сомневаться, что человек, наделенный столь могущественным даром, не избранник Господа?

Годрик тоже подумал было преклонить колена, но не хотел слезать с коня, нагруженного столькими богатствами, — того и глядишь, уведут; и пока он колебался, к лавке, на крыше которой стоял Ноэл из Лонгботтома, подвели кучерявого мальчонку-колдунчика, совсем еще несмышленыша. Ноэл прокричал что-то, взмахнул палочкой… и мальчонка вспыхнул, как факел.

Он побежал, полыхая и визжа, не видя дороги, и люди шарахались от него; врезался в стену лавки ювелира и упал наземь, барахтаясь в пламени. Толпа затаила дыхание, и в этой страшной тишине разносились ужасные, уже нечеловеческие вопли — они звучали у Годрика в ушах даже тогда, когда несчастный ведьмёнок, наконец, затих.

— Да что ж ты творишь?! Что ж ты творишь, ирод?! — вырвалось у Годрика. Мгновенно позабыв, что еще недавно хотел упасть перед этим человеком на колени, как перед святым, Годрик выхватил меч и пришпорил коня. Но не успел он приблизиться к лавке суконщика, как удар необыкновенной силы сбросил его на землю, а оглянувшись, Годрик к ужасу своему и горю обнаружил, что конь его убит. Ноэл из Лонгботтома подбежал к краю крыши — один миг Годрик видел его глаза, очень светлые и пустые, показавшиеся Годрику почти белыми, — а потом Ноэл поднял волшебную палочку, и Годрик едва успел отразить заклинание, которого даже не знал.