А это что за черная полоса в жизни?

Лопата? Марш-бросок? Копать отсюда до обеда? А после обеда все закапывать? Советская Ар-ми-я?

Да даже ради Геллерта и Всеобщего Блага! Даже в Первую Магическую с Волдемортом! Альбус Дамблдор всегда был в штабе и только в штабе! Окопы и траншеи. Бррр! Чувство такое, как будто мозоли на руках появились. С чего вдруг так тепло вспоминать по именам всех сослуживцев? Откуда эти нелепые чувства?

Девятое мая, шумный город, де-мон-стра-ци-я (“Мерлин, и я тоже в этом участвовал?”), красивая солнечная девушка с воздушными шариками. “День победы Советской Армии – пФ! Что за чушь! Всем же известно, что войну с Гриндевальдом выиграли Англичане… Ну, при помощи союзников, конечно… Но не сказать, чтобы такой уж большой помощи. Спросите любого в Лондоне или Хогсмите. Да хоть в Лютном переулке! Везде вам скажут, кто победил на самом деле”, – возмущенно вскинулся победитель Гриндевальда. Но дальнейшие воспоминания заставили его забыть возмущение. Да что там, они просто повергли в ужас и ничтожество. Главным в воспоминании о демонстрации оказалась вовсе даже не Советская Армия, а та блондинка с воздушными шариками. Шарики улетели, а блондинка осталась. Мерлин! Свадьба! Рождение детей!!! ВНУКИ!!!!!!!

Альбус издал полузадушенный хрип, и женщина, лежащая рядом, тут же проснулась.

– Что? Сердце? Водички? – она заглянула ему в лицо. Он тоже пристально вгляделся: Светлана. Его жена. На ее щеке отпечаталась подушка, седоватые прядки волос спутались, зубы пока не почистила. И ему совершенно точно все это не снится.

“Надо выбираться отсюда. Для начала надо связаться с Минервой. А лучше – с Северусом”, – подумал Альбус, раздраженно отмахиваясь от женщины.

Николай Егорович Романов проснулся еще до рассвета от противоестественной тишины. Когда он осознал, что именно его разбудило, стало страшно до липкого пота, до останавливающегося сердца. Любимая жена не сопела и не всхрапывала. С левой стороны кровати вообще тянуло холодком, как от пустого не нагретого места. Значить это могло только одно – рядом не было никого ЖИВОГО. От выброса адреналина его резко подбросило вверх, рука зацепилась за бороду и вот уже уважаемый директор профессионального училища (им лично восстановленного из пепелища и разрухи), заслуженный руководитель и почетный педагогический работник лежит уткнувшись носом в пуховую подушку с клоком волос в кулаке и иррациональной обидой толком не проснувшегося тела за неоправданную и неожиданную боль.

Боль подтверждала – он не спит.

Обстановка кричала об обратном.

На потолке мягко перемигивались звездочки. Слишком странные, чтобы их существование можно было списать на гирлянды, фонарики и прочие чудеса электричества. Кровать была старинной, с высокими резными столбиками опор. По тяжелому гобеленовому балдахину в неясных сумерках начинающегося дня что-то перемещалось, переползало и перетекало, вызывая оторопь, граничащую с отвращением.

На своей в нормальное время лысой и блестящей макушке рука нащупала допотопный ночной колпак, какой не носил, наверное, и его прадедушка. А под колпаком – и это уж точно – росли волосы. Ухоженные и густые, и, должно быть, изрядной длины, раз на ночь их пришлось заплести в косицу. Не понять, с чего он за ночь так оволосел. Но вот она косица – можно подергать – не накладная ли? – и вот клок из собственной – ох, мои матушки, совершенно седой! – бороды, длиной никак не меньше, чем до пупа.

Кстати, о пупке… Засыпал он толстым колобком-живчиком, а проснулся тощим доходягой в бабской ночнушке.

Может, все-таки не проснулся? Или сейчас далекое будущее, а он все это время проспал в коме, как Луи де Фюнес в фильме «Замороженный»? Потому и проснулся не в своей спальне… Все, что двигается – это новейшие нано-технологии, призванные охранять сон или поддерживать климат… или с молью должны бороться – кто теперь разберет. А его потомки – знатные миллиардеры, и сейчас прибегут приветствовать предка.

Подумал и сам усмехнулся – ну что за бред в голову лезет?! Мужчина приподнялся – голова от волнения шла кругом – и тут же упал обратно на кровать, прикрыв глаза. Перед носом зашелестело, словно кто-то вздумал пролистать огромную книгу…

В памяти стали всплывать воспоминания. Явно чужие, и в то же время словно бы свои.

Строгий, сдержанный в проявлениях чувств отец и яркая, смуглая, веселая матушка. Младший брат, рождение сестренки. Веселое, простое, понятное и необременительное домашнее обучение, которое мама умела сделать больше похожим на игру…

Но светлые воспоминания закончились слишком быстро. Увечье сестры, арест отца, жестокий приговор, косые взгляды соседей, переезд в Годрикову Лощину, оставив прежний дом и друзей…

Дело поправил Хогвартс – школа-пансион для волшебников. Волшебников? Я маг????

От удивления Николай Егорович встрепенулся, но воспоминания нахлынули с новой силой.

Сестре запрещалось гулять. Да вообще запрещалось выдавать свое присутствие кому бы то ни было, кроме матери и братьев. Такая тихая и доверчивая, покладистая и уютная… Он слишком часто забывал, что она больна. Даже когда ее приступ стал виной смерти матери. Он запретил брату бросать учебу, полагая, что Арианна не нуждается в особом присмотре, достаточно и того, что он живет с ней в одном доме. Хотя был больше занят своими делами и перепиской, чем приглядом за сестрой. Переписка с известнейшим алхимиком Фламелем, мечты о путешествии со школьным приятелем Дожем, знакомство с Геллертом… Только романтически вздохнув, директор осознал суть последнего воспоминания. Простой деревенский парень Коля чуть не выпрыгнул из себя от отвращения, вспомнив…

Яркость воспоминаний вновь усилилась, отсекая сиюминутные мысли. Мойрам пришлось значительно тяжелее, чем их русским «коллегам». Альбус анализировал и комментировал все воспоминания из состояния отрешенного ничегонеделания, с позиции: “Сначала подумаем, обсудим, а там, может, само все рассосется”… Николай же все время пытался прервать все воспоминания и срочно рвался что-то делать, исправлять, уже пару раз чуть не ткнувшись лбом в книгу жизни Альбуса. И ужасно раздражал мойр. В особенности тем, что управы на своевольного нового директора у них не было.

Такие люди действия бывают сами себе враги порой. Вот и сейчас – воспоминания обрели объем, глубину, цвет и запах, навалившись с такой силой, что Николай не мог пошевелить и пальцем, но они же потеряли в мыслях и ощущениях. Теперь происходящее толковалось не через линзу мироощущения Альбуса Дамблдора, а напрямую Николаем Романовым.

“Дружба” с Гриндевальдом (Фууу! Ох, что ж ты ж матушки! Фуууу!!!!), круцио, которое наложил любовник на – по воспоминаниям – родного, драгоценного младшего брата (Ах ты ж, козлина! На родную кровь мою! Да я тебя за брата!!!), убийство сестры (молчаливый шок, неприятие, осознание – только я виной, я – убийца… и вспышка: да меня самого расстрелять надо!), ссора с братом над ее могилой (мало он мне нос сломал, за такое и шею свернуть мало!).