— О, боже… Джордж не делал этого… Я уверена…

Ее дыхание вновь стало прерывистым.

— Послушайте, — быстро сказал я. — Эти негативы… вы слушаете?

— Да.

— Думаю, теперь лучше всего будет положить их куда-нибудь в холодное место. А когда вы поправитесь, сможете нанять агента и устроить выставку фотографий Джорджа. Коллекция в самом деле восхитительная… Это будет дань его таланту, а вы получите кое-какие деньги… И, кроме того, покажете тому, кого тревожат фотографии Джорджа, что… беспокоиться нет причин.

Наступило молчание. В трубке было слышно только ее дыхание.

— У Джорджа никогда не было агента, — наконец сказала она. — Где же я его найду?

— Я кое-кого знаю. Могу вам дать координаты.

— О… — Голос ее был чуть слышен, и вновь наступила долгая пауза. Потом она сказала:

— Я знаю… что прошу слишком многого… но, может быть, вы могли бы… найти место негативам? Я могла бы попросить Стива… но мне кажется, вы лучше знаете… что делать.

Я тоже так считал. Повесив трубку, я завернул три ящичка в полиэтилен и отнес их к местному мяснику: в его большом камерном холодильнике уже хранился мой собственный ящичек. Он с радостью согласился поставить туда же и эти три ящичка, запросил сносную арендную плату и дал расписку.

Вернувшись домой, я взглянул на негатив и фотографию, на которой Элджин Яксли беседовал с Теренсом О'Три, и стал думать, что с этим делать.

Если Джордж выманил у Элджина Яксли все прибыли от аферы с убийством лошадей — а судя по всему, так и было, если вспомнить уныние Барта Андерфилда и исчезновение самого Яксли со скачек — значит, именно Элджин Яксли тот человек, который теперь отчаянно пытается найти фотографию, прежде чем это сделает кто- нибудь другой.

Допустим, я передам фотографию и докажу, что Элджин Яксли организовал ограбление, избиение Мари и поджог — что тогда? Он вновь предстанет перед судом по обвинению в тягчайших преступлениях, и его смогут упечь в тюрьму практически по любой статье, в том числе и за то, что он давал ложные показания под присягой и нагрел страховую компанию на сто пятьдесят тысяч.

Справедливость восторжествует, но… Джорджа Миллейса объявят шантажистом, а каково будет Мари? Разве ей станет легче, если она сама, а заодно все друзья и знакомые узнают, что ее муж — негодяй! К черту такую справедливость!

Я вложил негативы в конверт, приклеенный на обороте паспарту передержанной фотографии, и сунул ее назад в оранжевую коробку, которая все еще лежала на кухонном столе. Увеличенный отпечаток исчез в одном из ящиков бюро, где я хранил документы.

Никто не знает, что они у меня. Никто не догадается прийти ко мне, не ограбит и не подожжет мой дом. Никто не изобьет меня. Отныне ничего не случится.

Я запер дом и поехал в Кемптон скакать на Тишу и Точиле. Дорогой мне предстояло обдумывать не менее скользкий вопрос: что делать с Виктором Бриггсом?

Имя Айвора ден Релгана вновь было у всех на устах. Более того, сегодня он лично присутствовал на скачках. Я увидел его у выхода из весовой, как только приехал в Кемптон: он беседовал с двумя журналистами.

Он вряд ли выделял меня из толпы; но для меня, как и для всех, кто связан с конным спортом, Айвор ден Релган гляделся плевелом в пшенице, и я всегда безошибочно узнавал его.

Дорогое цвета охры пальто из мягкой шерсти было застегнуто на все пуговицы и перехвачено поясом, седеющие волосы аккуратно причесаны — плотный, сильный мужчина, он с вызовом глядел на толпу и ждал, что окружающие заметят его присутствие. Многим импонировала его самоуверенность, но у меня, сам не знаю почему, она вызывала неприязнь, и я инстинктивно сопротивлялся исходящему от него мощному ощущению напора.

Мне ужасно не хотелось попадаться ему на глаза, но когда я поравнялся с ними, один из журналистов вдруг крепко схватил меня за руку.

— Филип, — сказал он, — вот ты нам скажи, ты ведь спец по части фотографии.

— Что? — спросил я, остановившись, но всем своим видом показывая, что спешу.

— Как ты фотографируешь дикую лошадь?

— Навожу на резкость и щелкаю, — шутливо ответил я.

— Да нет же, Филип, — раздраженно сказал он. — Ты ведь знаком с мистером ден Релганом?

Я слегка наклонил голову и сказал:

— В лицо знаю.

— Мистер ден Релган, это — Филип Нор. Жокей. — Журналист был непривычно подобострастен. Я заметил, что в присутствии ден Релгана это случалось со многими.

— Мистер ден Релган хочет сфотографировать всех своих лошадей, но одна вот всякий раз, когда видит камеру, становится на дыбы. Как заставить ее стоять спокойно?

— Я знал одного фотографа, — ответил я, — так он, чтобы успокоить дикую лошадь, включал на полную громкость магнитофон с записью охоты. Лошадь стояла и слушала как завороженная. Фотографии получались потрясающие.

Ден Релган надменно улыбнулся, давая понять, что любая идея, кроме его собственной, — сущий вздор, а я, яростно кивнув головой на прощанье, пошел в весовую. «Жокей-клуб», должно быть, сошел с ума! Нынешние его члены, заправлявшие конноспортивным бизнесом, были большей частью люди дальновидные, энергичные и порядочные. Аристократы или выходцы из высших слоев общества, они имели право кооптации, и образец служения делу, воспитанный в них в течение многих поколений, способствовал процветанию конного спорта. Хотя горсточка старых аристократов-консерваторов уже вымерла, и сегодня мало кто мог пройтись насчет крепкоголовых власть предержащих, приходилось лишь удивляться, что их благородные потомки отступили перед выскочкой ден Релганом.