— Миссис Миллейс, — деловито сказал я. — Они не спрашивали, были ли у Джорджа фотографии, которые бы хотели украсть или сжечь?

— У Джорджа их… не было, — с жаром возразила она.

Ошибаетесь, подумал я.

— Послушайте, — медленно сказал я, — может быть, вы не хотите, чтобы я… может быть, вы мне не доверяете… но, если хотите, я мог бы посмотреть эти негативы. Тогда будет ясно, есть там что-то или нет.

Помолчав, она спросила:

— Сегодня?

— Ну конечно. Если там ничего такого нет, можете сказать об их существовании полицейским… если хотите.

— Джордж — не шантажист, — сказала она. Слова, вырвавшиеся из распухшего рта, звучали странно, искаженно, но в голосе слышалась страстная уверенность в невиновности мужа. Она не говорила: «Я не верю, что Джордж мог кого-то шантажировать», но — «Джордж — не шантажист». Впрочем, видимо, какие-то сомнения у нее были, иначе она отдала бы негативы полицейским. Уверена и в то же время не уверена. Чувства подсказывали одно, разум — другое. Бессмыслица, которая, однако, имела смысл. Ведь кроме этой безотчетной веры, у нее почти ничего не оставалось. И сказать ей, что она ошибается, у меня язык не поворачивался.

У соседки я забрал три металлических ящика — ей, оказывается, сказали, что там лежит всякая мелочь, которую не заметили грабители, — и она устроила мне экскурсию по пепелищу.

Даже в темноте было видно, что спасать уже нечего: пять галлонов керосина сработали наверняка. От дома остались одни стены. В воздухе висел едкий запах гари, каждый шаг отдавался скрипом. И к этому варварски разрушенному семейному очагу должна была вернуться Мари.

С ящичками, в которых хранилось дело всей жизни Джорджа, я поехал домой и остаток вечера и половину ночи просматривал его слайды на гладкой белой стене гостиной.

Его талант не имел себе равных. Раньше я видел отдельные его фотографии, разбросанные в книгах, журналах и газетах. Теперь, когда они предстали перед моими глазами все вместе, я снова и снова испытывал глубокое потрясение цепкостью его видения мира. Он, словно художник, запечатлел самую суть схваченного мгновенья, ничего не упуская и не обременяя снимок лишними деталями. Настоящий мастер.

Здесь были лучшие его фотографии со скачек. Десятки портретов: несколько павильонных, но в большинстве своем — репортажные. Во всех них Джорджу удавалось запечатлеть мимолетное выражение душевного состояния.

Франция, Париж, Сен-Тропе, велогонки, рыболовецкие доки. Трудно было представить, что эти снимки и фотография той парочки в «Лапэн д'Аржан» сделаны одним человеком.

Закончив просматривать третий ящичек, я отложил его в сторону и стал думать о том, каких фотографий Джордж не делал.

Ни в одном из его ящичков не было ни одной фотографии с изображением войн, восстаний или других ужасов жизни: изуродованных тел, голодающих детей, казней или взорванных автомобилей.

То, что в течение нескольких часов вспыхивало у меня на стене, сатирически обнажало суть реальности. Тут ни убавить, ни прибавить — и, наверное, Джордж сам так чувствовал.

И вдруг я осознал, что больше никогда не буду смотреть на вещи прежними глазами: неожиданно мир, увиденный острым взглядом Джорджа, заполнил все мое существо. У меня было такое чувство, словно мне дали под дых. Единственное, чего не было у Джорджа, — это сострадания. Его фотографии были великолепны: они проникали в самую суть вещей, показывали мир, какой он есть, ничего не приукрашивая и не добавляя, но в них не было доброты.

И еще, насколько я мог судить, ни одну из них нельзя было использовать с целью шантажа.

Утром я позвонил Мари Миллейс и сказал, что все в порядке. В ее голосе послышалось облегчение — значит, сомнения по поводу непричастности Джорджа у нее все-таки были, — однако она поняла, что выдала себя, и постаралась немедленно это скрыть.

— Ну, конечно же, я была уверена, что Джордж не стал бы этого делать… — пояснила она.

— Ну разумеется, — согласился я. — Как мне быть с фотографиями?

— О господи, ума не приложу! Хотя, наверное, теперь никто не попытается их украсть! — Я с трудом разбирал ее невнятные слова. — Как, по-вашему?

— Не знаю, — ответил я. — Наверняка сказать трудно. Ясно одно: пока существуют фотографии Джорджа, остаются и люди, которым, по той или иной причине, они могут внушать страх. Поэтому, думаю, опасность остается.

— Но это значит… это значит…

— Мне очень, очень жаль. Понимаю: это значит, что я согласен с полицейскими. Да, я тоже считаю, что у Джорджа в руках было нечто, представляющее для кого-то опасность. И это нечто отчаянно пытались уничтожить. Но, пожалуйста, не беспокойтесь, прошу вас! Что бы это ни было, все это, вероятно, сгорело в доме… так что теперь все кончено, — сказал я и подумал: «Прости меня, господи!»