– - За это спасибо. Мне сейчас на войну идти совсем не время. Сына растить надо. Думаешь, они меня не забудут? Зачем я им? Мало ли в Элладе героев - молодых, отважных, жадных до славы? Эти ведь, пожалуй, и сами сбегутся, только позови.

– - Не забудут. Точно говорю. Я слышал, как Паламед говорил Агамемнону, что тебя обязательно надо позвать. Ты ведь самый умный - без тебя как воевать? Копьём махать действительно много умельцев и любителей, а головой работать могут немногие.

При имени Паламеда Одиссей поморщился. Паламед славился своим умом, а Одиссей хотел во всём быть первым, потому его недолюбливал. Паламед к Одиссею относился примерно так же и хвалил его Агамемнону, очевидно, с недобрым умыслом.

– - Вот ведь как, - печально произнёс Одиссей, - стараешься всю жизнь, зарабатываешь репутацию умного человека, а потом вдруг оказывается, что лучше считаться дураком.

Несколько секунд он помолчал, задумавшись, а потом вдруг улыбнулся и сказал:

– - Трудно заработать хорошую репутацию, но, к счастью, очень легко потерять. Раз уж во время войны быть дураком умнее всего - буду дураком. Спасибо, что предупредил, Диомед, не забуду. Желаю тебе военных успехов!

– - А я тебе желаю мирной жизни, - сказал Диомед, вставая.
– Пойду, пожалуй.

– - Уже пойдёшь? Скоро стемнеет. Не переночуешь у нас?

– - Агамемнон может тут появиться в любой момент. Нехорошо, если он меня тут встретит или мой корабль в море увидит. Сразу догадается, зачем я сюда приезжал.

– - Верно. Я что-то не подумал об этом. Видишь, я уже начал вживаться в роль дурака.

На следующее утро на Итаку действительно прибыли Агамемнон и Паламед. Их встретила жена Одиссея Пенелопа - несчастная, заплаканная, с растрёпанными волосами.

– - В недобрый час вы приехали, гости дорогие!
– воскликнула она, вскинув руки, и зарыдала.

– - Что случилось?
– озабоченно спросил Агамемнон.
– Надеюсь, не беда какая-нибудь с Одиссеем.

– - Беда! Беда случилась с Одиссеем, кормильцем нашим! Горе великое!

– - Да в чём дело-то?

Пенелопа снова вскинула руки к небу и громко проревела:

– - Умом тронулся муж мой возлюбленный!

Агамемнон огорчённо посмотрел на Паламеда.

– - Действительно беда, - сказал он.
– Если Одиссей ума лишился, то толку от него будет мало.

– - Ничего, - ответил Паламед, - я доктор - авось вылечу. А можно ли нам посмотреть на больного?

– - Можно! Смотрите! Сейчас к завтраку сойдёт!
– провыла Пенелопа и пошла ко дворцу, на каждом шагу взмахивая руками и громко причитая.

– - Переигрывает, - тихо сказал Паламед.

– - В каком смысле?

– - Смотри, как руками машет - будто на сцене в театре. И слова какие говорит - того и гляди, на стихи перейдёт. Видно, что в самодеятельности выступала.

– - Думаешь, врёт?

– - Люди на что только не идут, чтобы от войны отмазаться.

Агамемнон призадумался.

– - Нет, - сказал он, - от Одиссея можно, конечно, чего угодно ожидать, но не от Пенелопы. Ты заметил, какие у неё красные глаза?

– - Да. А ты заметил, как от неё луком разит?

Пенелопа проводила гостей к столу, и вскоре появился Одиссей. Одет он был крайне небрежно, сутулился, смотрел исподлобья тупым, рассеянным взглядом, из полуоткрытого рта текли слюни. Жена поставила перед ним миску, и Одиссей стал из неё по-собачьи лакать, громко чавкая и похрюкивая. На гостей он не обращал внимания и не узнавал их. Агамемнон смотрел на него с печалью и сочувствием, время от времени поглядывал на Паламеда, взгляд которого при этом ничего не выражал.

Завтрак прошёл в молчании. Доев, Одиссей встал и, ничего не сказав, вышел на улицу.

– - Куда это он?
– спросил Агамемнон.

– - Сейчас безумствовать будет!
– воскликнула Пенелопа и зарыдала.

Выйдя во двор, Одиссей подошёл к стоявшим там ослу и быку и стал запрягать их в плуг. "Какое планомерное безумие, - заметил Паламед, - всё уже заранее подготовлено".

Одиссей вышел в поле и стал пахать его своей странной упряжкой. Время от времени он доставал из сумы на поясе крупные зёрна соли и разбрасывал их как сеятель семена.

Пенелопа с маленьким Телемахом на руках стояла поодаль и, время от времени громко всхлипывая, смотрела на безумства Одиссея. Лицо Паламеда между тем выражало всё больше уверенности. Неожиданно он подошёл к Пенелопе, со словами "дай малыша подержать" забрал у неё Телемаха и, подойдя к Одиссею, бросил ребёнка под лезвие плуга. Одиссей резко остановился, могучим усилием затормозив упряжку. Он поднял с земли Телемаха и посмотрел на Паламеда полным бешенства взглядом. Тот не отвёл глаз и спокойно спросил: