— Отец… — И запнулась, увидев мужчину в белых туфлях.

Маурисио сказал:

— Заходи, милая. Не стой на солнцепеке.

Девочка колебалась. Вмешался Чамарис:

— Да входи же, Марита, не будь букой. Никто тебя не съест.

Тогда она бросилась вперед, мелькнула как метеор и уцепилась за штанину Чамариса. Тот поцеловал ее в голову и сказал:

— Послушай, дочка, что это ты сегодня вдруг так застыдилась? Ты же у меня сорванец. Ну, чего тебе?

Девочка тихонько ответила:

— Мама сказала, чтоб вы шли обедать.

— Ладно. Вот сейчас и пойдем.

Девочка все крепче цеплялась за штанину отца, отвернувшись от всех присутствующих. Тогда мужчина в белых туфлях подошел и опустился на корточки рядом с ней. Он сказал, улыбаясь:

— А я уже понял, что это ты была сегодня утром. Я ведь узнал тебя, лягушонок.

Она спрятала лицо в колени Чамариса. Мужчина в белых туфлях не отставал от нее:

— Ну, повернись, барышня, посмотри-ка на меня. Ты думаешь, я на тебя рассердился?

Девочка повернула голову и заулыбалась; снова зарылась лицом в колени отца. Человек в белых туфлях продолжал:

— Хочешь быть моей невестой?

Девочка рассмеялась громче и повернулась к нему. Отец сказал ей:

— Это что ж у тебя за секреты с парикмахером?

— Это наше дело, — отозвался мужчина в белых туфлях, — правда, моя хорошая? Как тебя зовут?

— Мари.

Чамарис допил стакан и сказал:

— Не иначе, напроказничали вдвоем. Ну, пойдем, дочка, домой.

— Славная у вас девочка, — обратился к нему мужчина в белых туфлях, поднимаясь. — Ладно, Мари, ладно, миленькая, мы с тобой еще увидимся. Правда?

— Ну же, дочка, ответь хоть что-нибудь парикмахеру, раз уж вы такие друзья.

— До свиданья, сеньор парикмахер.

— Может, ты меня поцелуешь?

Он наклонился к девочке, и она машинально чмокнула его, едва коснувшись щеки.

— Ну вот. До свиданья, моя красавица.

— До скорого, сеньоры. Вперед, Асуфре!..

Пес вскочил и выбежал в дверь, опередив хозяина.

— До вечера.

Мужчина в белых туфлях пояснил:

— Большая у него дочка, ведь он еще совсем молодой. Интересно, сколько девочке лет?

— Должно быть, шесть или семь.

Мигель обратился к Маурисио:

— А скажите, не могли бы вы дать нам кувшин и немного льда, чтобы сделать сангрию?

— Боюсь, что льдом я не очень богат. Мне его надо растянуть до ночи. Ну посмотрим. А кувшин найдется. Фаустина! Тогда, верно, вы возьмете еще и газированной воды?

— Да, да, — ответил Тито. — И лимон, если можно.

— Лимон, кажется, есть.

Вошла Фаустина.

— Что?

— Поищи там кувшин для этих молодых людей. И лимон.

Женщина кивнула и ушла внутрь дома.

— Неплохо придумали, — сказал Лусио, — в такую жару сангрия — как раз то, что надо. А я на вашем месте знаете что добавил бы туда? Три-четыре рюмки рома. Та крепость, что теряется, когда разбавляют газировкой, была бы, так сказать, восстановлена крепким ромом. А? Как вам этот рецепт?

— Рецепт хорош. Только слишком много уж будет намешано, как бы потом девушкам в голову не ударило.

— Да, конечно, в этом случае… Раз уж вы оглядываетесь на юбки, я умолкаю. Но замечу, что в мое время мы с ними не считались, своего не упускали. А теперь, ясное дело…

Вошла Фаустина, поставила на стойку кувшин. Уходя, задержалась в дверях и, указывая пальцем на кувшин, обратилась к Тито:

— Глядите, не разбейте его. Хорошо? Он у меня один. Так что осторожно.

— Не беспокойтесь, сеньора, станем беречь больше своего.

Фаустина исчезла в коридоре.

— А лимон?! — крикнул ей вдогонку Маурисио, поднимая голову от ящика со льдом. Он вытащил несколько кусков льда и положил их в кувшин. — Придется вам обойтись этим. Больше не могу.

— Ну и хватит. Большое спасибо.

— Сколько бутылок газировки?

— Как ты думаешь, Мигель? Сколько унесем?

Мигель был занят тем, что набивал сумки бутылками и судками.

— Ну… Давайте восемь, что ли. Восемь, думаю хватит. И еще одну бутылку вина. Та, которую мы оставили внизу, скорей всего уже на исходе.

— Значит, восемь.

Вошла Фаустина:

— Вот лимон.

Положила лимон на стойку рядом с кувшином и снова скрылась. Мигель и Тито собирали пожитки. Мясник заметил:

— Да вас там порядочно.