Петрита сказала брату, взяв его за запястья:

— Давай играть вот так.

— Не хочу, отстань… — ответил Амадео.

Он положил локти на стол и подпер голову ладонями. От скуки разглядывал сквозь растопыренные пальцы все вокруг; листья, тени, лозы, солнечные пятна на проволочной сетке и на кустах жимолости. Фелипе Оканья сладко зевнул, прикрывая рот ладонью. Хуанито навалился грудью на стол, дотянулся до вилки и принялся надавливать пальцами на зубья, так что ручка вилки подскакивала и опускалась.

— Ведите себя как следует, — сказала Петра. — Что это вы делаете?

Хуанито нехотя, как будто устало, сполз со стула. Нинета сказала:

— Они хотят спать.

Серхио снова зажег сигару. Петрита попросила:

— Дядя, дай мне спичку. Не гаси, а?

Фелипе взглянул на брата:

— У тебя еще есть сигара?

— Я понемножку тяну все ту же.

— И каждый раз, когда ты снова раскуриваешь ее, она пахнет все противнее, — сказала Нинета.

Серхио отдал горящую спичку племяннице:

— Сумеешь взять? Смотри не обожгись.

Спичка потухла.

— Зажги другую и дай мне.

— Никаких спичек, — остановила их Петра. — Не то ночью наловишь рыбы.

Девочка состроила капризную гримаску:

— Мне скучно…

Она стала расхаживать вокруг стульев, на которых сидели взрослые. Фелисита смотрела в сад неподвижным взглядом.

— Мама, а что мне делать? — спросил Хуанито.

— Сиди смирно. Как жара спадет, сядем в машину и поедем домой.

Серхио, потупившись, разравнивал землю ногой.

— Послушай, Петра, — сказала Нинета, — не надо пока что думать о возвращении. Как начнешь думать раньше времени, все уже получается не так.

— Но когда-то уезжать все равно придется.

— Да, конечно, но пока не наступила минута отъезда, ты об этом и не думай.

— Насчет того, о чем я недавно говорила… Мне очень-очень этого хочется, понимаешь?

Фелипе вдруг схватил Петриту, проходившую за его стулом, и закричал:

— Ну-ка, дочка, марш отсюда! Амадео, Хуанито! И вы тоже, бегом все! Быстро на улицу! Поиграйте там! На улицу! Петри, поцелуй папу и беги.

Обрадовавшись, Хуанито и Амадео вскочили со стульев и с воплем «ура-а-а!» бросились к двери.

— Подождите меня! — закричала Петрита.

Амадео задержался в дверях.

— Пошли! — сказал он сестре, взял ее за руку, и оба скрылись в коридоре.

— Я уже не мог смотреть на детей. Думал, с ума сойду. Пусть побегают, порезвятся. В кои-то веки выбираемся за город — раз в году.

Петра покосилась на мужа и сказала, обращаясь к Нинете:

— Вот тебе отцовское воспитание. Ничего другого ему в голову не пришло. Отпустить детей, чтоб носились сломя голову без присмотра, будто беспризорные. Еще, не дай бог, повредят себе что-нибудь. Только бы ему не надоедали, понимаешь?

— Не знаю, зачем ты так говоришь, — возразил муж. — Вечно у тебя на уме плохое. Я это делаю потому, что нельзя же детей целый день держать на привязи, как нравится тебе. И так они круглый год заперты на четвертом этаже. А ты держишь их у своей юбки и в такой день, когда они могут вволю побегать.

— Ну скажи пожалуйста! На то и родители, чтобы присматривать за маленькими детьми. Иначе как привить послушание и уследить, чтобы с ними ничего не случилось?

— А что с ними, по-твоему, должно случиться? Чем скорее привыкнут к самостоятельности, тем проще им будет жить и научатся сами, без посторонней помощи о себе заботиться. Единственно чего можно достичь твоим способом — это застращать их так, что они всегда будут нуждаться в опеке.

— Вот и нужны родители, чтобы дети чувствовали, что ими руководят.

— Очень хорошо. И когда им стукнет двадцать, как радостно будет видеть, что они без родителей шагу ступить не могут.

— Ну что опять затеваете спор? — вмешался Серхио.

— Нет, Серхио, в самом деле, он же детьми не занимается… Вот скажи ты…

— Знаешь, Петра, — сказал Серхио, — я думаю, ничего с детьми не случится, если они полчаса побегают на свободе. Ведь здесь, в деревне, нет ни машин, ни других опасностей, это же не город. И ты смотри, какими смирными и послушными были они целый день.

— Так-то оно так. Но я сказала то, что должна была сказать. Если отец всячески старается помешать воспитанию, так нечего потом меня винить. Это его дело. И хорошо еще, что они в трусиках, не то посмотрел бы, во что превратится их одежда, когда они вернутся. Тут уж мне… — И она махнула рукой.

— Вот взгляни на нее, — сказал Фелипе, кладя руку на голову Фелиситы. — Она сегодня на высоте. Будто пришита к твоей юбке! Провела воскресенье — хоть плачь. Но в примерном послушании. Она привыкла, ей нравится скучать, ее уже и заставлять не надо.