– Примерно четыреста метров, путь извилистый, но широкий, - сообщил я, выходя к ней.
– Воздуха в баллоне на два часа, спешить не будем. Все будет хорошо.

Ее глаза были полны печали и все еще блестели от недавно пролитых слез. Она не смотрела на меня, уставившись в скалу под ногами. Она молчала, и я окончательно растерялся. Почему она не радуется тому, что все трудности позади? Что я сделал такого, чтобы так сильно ее расстроить?

– Там немного болтает на выходе, но в целом дорога не сложная, - тише добавил я, не зная, что еще сделать, кроме как успокаивать ее.
– Тут ты даже без меня справилась бы.

Она медленно подняла на меня глаза… и я увидел там бездну боли, отозвавшейся в моем мертвом сердце. Что же я натворил, почему ей так плохо?

Она поднялась, ее дыхание участилось, когда она резко шагнула мне навстречу, протягивая руки.

– Эдвард, - выдохнула она, ее губы задрожали, а слезы снова наполнили глаза. Рыдание застряло в ее горле, когда она больше ничего не произнесла.

– Что такое? – сдавленно спросил я, готовый сделать что угодно, чтобы помочь ей. Пожалуйста, Белла, скажи мне…

– Пожалуйста, не уходи… - ее голос надломился.

Что угодно… кроме этого.

Мое сердце разбилось на миллион частей.

Мой разум отказывался верить в это.

Что же я наделал? Почему так сильно испортил все?

Она не дала мне опомниться, хватая за руки и подходя слишком близко, чтобы я мог разумно мыслить. Это не была жажда. Это был тот самый голод, вспыхнувший во мне прежде, чем я успел подавить его. Ее руки в моих руках действовали на меня безотказно, ошеломляя и дезориентируя. Ее глаза, наполненные нежностью и болью, лишали рассудка…

Я сглотнул, потрясенный тем, что именно она у меня просит. Так не должно было быть!

Она должна была бояться меня, а не симпатизировать. Она должна была чувствовать исходящую от меня опасность, и не видеть красоту. Она не могла, не могла попасть в эти коварные сети, потому что я не расставлял их… я пытался уберечь ее! Так как же вышло, что она всего за двое суток увязла в этом так же крепко, как и я четырнадцать лет назад?!

– Почему нам нельзя видеться? – зарыдала она громко и горько и уткнулась лицом в мою грудь, ее руки плотно обвились вокруг меня, не отпуская, моля о взаимности, пробуждая во мне ответные, такие сильные и невыносимые, чувства. – Мы же можем просто… общаться.

Ах, если бы это было так просто…

На секунду я представил, как это было бы чудесно: я приглашаю ее в кино, или на выставку, или просто прогуляться… мы идем, держась за руки, как во времена, в которые я родился, я покупаю ей мороженое, улыбаясь… провожаю ее домой после того, как мы обсудим тысячу интересных вещей… захожу на чашечку кофе, которую она не станет мне навязывать, потому что уже знает, что я не человек. На пороге ее дома, прежде, чем уйти, я наклоняюсь, чтобы коснуться мягких губ в нежном поцелуе… она обвивает тоненькими ручками мою каменную шею, с удовольствием отвечая мне…

На этом моя фантазия перемещалась на диван, тот самый, на котором я уже видел Беллу с другими мужчинами. Минуты, связанными для меня с самым огромным мучением в моей жизни, когда я знал, что дальше произойдет, и должен был уйти, оставить ее в чужих руках, которым… не доверяю.

Но теперь на месте тех мужчин был я. Ласкал ее расслабленное лицо кончиками пальцев и губами... Гладил ее шелковистые волосы, спускаясь ладонями по спине, рельефной талии вниз, изучая округлости ее бедер… Рывком сажал бы ее на себя, позволяя ей оказаться выше, погребенный в каскаде ее густых волос… Ее изящная шея напротив моего лица… Она запрокидывает голову… И мне пришлось прервать фантазию на этом чудовищном моменте. Это было невозможно. Я бы убил ее.

– Мы не можем, Белла, – прошептал я подавленно, собираясь оставаться благоразумным, несмотря на боль, раздирающую сердце. Моя мечта неожиданно осуществилась. Но разве это то, чего я в действительности желал? Я хотел сделать ее счастливой. Хотел защитить ее от любой беды. Хотел ли я, чтобы она полюбила меня? Да, если бы я был человеком. Но я не был человеком. Я не имел права посягать даже на дружбу с ней.

Мне пришлось отвести Беллу в сторонку и усадить на свои колени, потому что она не могла стоять. Сотрясаясь от громких рыданий, больше смахивающих на истерику, она вцепилась в мою шею руками, обнимая слишком крепко, чтобы это было простой симпатией. Это было похоже на крайнюю степень отчаяния, как если бы мы были знакомы годы, а не два дня. Это было так, как будто я разбиваю ее сердце. Видит Бог, я не хотел этого! Я хотел всего лишь защитить ее…