– Свет плохой. Может, расскажешь?

– Я-то расскажу. А вот ты мне объяснишь, что деется. Я до хрена прожил - Дашка, извиняй, - а такого в газетах не видел. Значит, рабочие военного завода и другие перекрыли железные путя в знак протеста, что много месяцев не выдают получку. Чем не гражданская война, а?

– Да, что-то у нас в учительской говорили сегодня об этом. Некогда было слушать...
– подтвердила Дарья.

– Вот и скажи, Иван, - продолжал старик, неловко подвинувшись на стульчике и едва не упав, - почему народ не восстанет, как раньше? И грабят нас, и в нищету спустили, и для детей всё беспросветно, а не восстаём.

– Народ не дурак. Понимает: вся эта мразь и гражданскую войну себе на пользу обернёт. Разве не так было в восемнадцатом-девятнадцатом?

– Не то время, - согласилась с мужем Дарья.
– Деньги и жильё у них за границей, дети там же учатся. У всех двойное гражданство. Неуязвимы. Так что начнись, не дай Бог, заваруха, пострадаем только мы с вами, кому некуда уехать. А они в России, как браконьеры: ободрали всё и исчезли.

– Вот и я думаю, - вздохнул Степан Игнатьич, как всегда быстро успокоившись после всплеска эмоций.
– Искушают нас, окаянные, а мы не поддаёмся. Потому как на нас, нашем, значит, труде тяжёлом всё держится. Ты вот чего будешь восставать? Твоё богатство - сыны, хозяйство. Тебе

95

война не нужна. Живём бедно, а то ещё хуже будет. Лучше горевать, чем воевать. Вона в девяносто третьем, а зачинщики все живы-здоровы, при портфелях. А рядовых сколько положили... Да... А хочется иной раз представить, как я ЭТИМ шашкой головы рублю за всё. За всё!

– Рубил бы?

– Нет, конечно...
– ухмыльнулся старик, полминуты помолчав.
– Мне и свинью-то жальче резать бывает... Хотя кто из них виноватей... Ишь придумали: двойное гражданство. Полурусские... Даш, ты, раз уж случай представился, расскажи, чем ваша-то война закончилась. Бо мне Егоровна врёт, что вас разгромили, а мне не верится. Хотя что-нибудь, говорю, добились же. В нашем районе такого не было. Они первые...

– Первые и, наверное, последние.

– Чего ж так прискорбно?

– Действительно, ничего мы не добились.

– А аванс на День учителя?
– возразил Иван.

– Забыла. Да, ко Дню учителя нам дали по пятнадцать рублей. Аванс - это громко сказано. Такого аванса только на пять булок хлеба хватило.

– И до сего дня ничего не получали?
– с недоверием спросил старик.

– Ни копейки... А если начнут что-нибудь давать, так наша школа последняя получит...как бунтовавшая.

– Так, может, вы где поддались?

– Нет. По своей воле нет. Только из-за ухудшения здоровья.

Сегодня у Дарьи не было ночной работы с тетрадями и планами уроков, и она согласилась рассказать. Тем более что попросил и муж: чтоб переменить тему разговора и потому, что сам до сих пор не знал подробностей. С того дня, как он приехал к ней в больницу и сказал: "Хватит! Лучше брось школу!", между супругами словно установился молчаливый уговор: о голодовке не вспоминать. Слишком много переживаний было связано у каждого из них с теми днями и неделями, когда Озёрковская школа готовилась к акции, проводила её и расхлёбывала последствия. Слишком

96

долго поправляла физическое здоровье Дарья, на излечеие душевных ран которой теперь нужны были месяцы, а то и годы, хотя болели за неё - без госпитализации, конечно, но не менее серьёзно - и муж, и Юра, и Паша. Так что малоприятные воспоминания в семье до сих пор не озвучивали.

Рассказ Дарьи

Голодовка учителей Озёрковской школы началась без прекращения работы. Семеро её участников принесли матрасы и постельные принадлежности в лаборантскую кабинета истории и ещё раз подтвердили директору школы свои требования о зарплате, детских пособиях и отставке начальника управления образования района, изложенные в письмах в администрации района, области, в газеты, на телевидение. Кроме того, они обратились с воззванием поддержать их к коллективам школ района. Первый учебный день акции прошёл обычно, и только когда школа опустела, а голодающие расположились в "истории" для ночлега, им стало понятно: назад дороги нет. На третий день никто уже не мог работать, и завуч изменила расписание, оставив за протестующими выбранный ими кабинет. В тот же день по собственной инициативе в школу зашла фельдшер села Щербакова, которая осмотрела голодающих и попросила в случае каких-либо обострений немедленно вызывать её. Обострение произошло уже через сутки: учительница начальных классов Проценко потеряла сознание. Когда больную отправили в райцентр, из города приехал глава администрации Чурилин Алексей Дмитриевич в сопровождении милицейского наряда. Он обрушился на бунтовщиков с угрозами и оскорблениями. Вот лишь некоторые фразы из речи брызгавшего слюной и желчью руководителя: "Никому вы не нужны, не хотите работать в школе - идите в рабы к новым хозяевам", "наденем вам смирительные рубашки, всё равно через пару дней станете психически ненормальными", "если вам выдать деньги, то и другим захочется", "не верю, что вам нечего есть: у всех дома свиньи и коровы. Вас подкупили накануне выборов враги нашего губернатора", "не дождётесь отставок: я нужнее району на своём посту во время отопительного сезона. А вас можно заменить, или вообще школу на хрен закрыть", "требование отставки Шигиной - это выпад против меня, против губернатора, против президента. Ваши действия разрушают Россию"... Когда голодавшие потребовали у милиционера запротоколировать оскорбления начальства, сержант ответил, что ничего не слышал, и отступил в коридор. Вечером того же дня село Озёрки посетила ещё одна городская легковушка. Это был

97

секретарь райкома КПРФ Лесин Е.П. с двумя товарищами, которые взяли у голодающих копии их обращений и пообещали все бумаги растиражировать на ксероксе, чтобы "привлечь к нуждам педагогов внимание общественности". Также коммунисты составили собственное обращение к трудящимся района, в котором указали на многочисленные факты получения побочных доходов, а также коррупции со стороны руководителей администрации. "Когда Чурилин был у нас завотделом, - доверительно сообщил Лесин голодающим учителям, - мы хотели исключить его из партии за злоупотребления". Следующий, пятый, день голодовки начался с того, что двое - Кретова и Савченко - потеряли сознание, учительница математики Светлова была отправлена в районную больницу с острым сердечным приступом, причём вызванная фельдшером "Скорая помощь" в селе не появилась, и по дороге встречена не была. Нелегко пришлось и оставшимся троим протестующим, к которым, правда, чуть позже присоединились ещё двое - техничка, многодетная мать, и учитель физики. В одиннадцать часов из города прибыла группа в милицейской форме с дубинками, которая попыталась вышвырнуть голодающих прямо на их матрасах из школы. Конфликт едва не перерос в потасовку, однако дружный отпор работников школы, старшеклассников и подоспевших жителей села, включая родственников учителей, заставил налётчиков ретироваться. Шестой день голодовки был отмечен кратким визитом делегации управления образования. Предложение Шигиной о том, что через три дня голодающие получат месячную зарплату, а через неделю ещё одну, а школа - аванс за один месяц, принято не было. Приехавший в составе делегации главврач районной поликлиники прочёл умирающим учителям лекцию о вреде голодания для организма человека и оставил брошюры на ту же тему, изготовленные местной типографией. Седьмой день голодовки оказался последним: продолжать её могли только двое присоединившихся позднее, но они не были в числе инициаторов, и их фамилии отсутствовали во всех документах, связанных с акцией протеста; у остальных же начались повторяющиеся обмороки и обострились различные боли в области сердца, печени... Все трое вынуждены были пройти курс лечения в стационаре. Требования голодающих остались невыполненными, также все они получили строгие выговоры за прогулы (дни голодовки) и отказ в оплате больничных листов.

Есть и относительно светлая сторона в истории с озёрковской голодовкой. За две недели в школу пришло тридцать четыре письма со словами поддержки, под которыми стояли сотни подписей и не только коллег из

98

других школ. Голодающие получили в общей сложности семнадцать ящиков минеральной воды, которую привозили подчас совершенно незнакомые люди. Правда, пили учителя исключительно родниковую воду, которую по три-четыре раза на дню привозили школьники. Именно дети оказали самую большую моральную поддержку своим бунтовавшим наставникам, да и едва ли не каждый взрослый житель села хотя бы раз зашёл в школу, чтобы сказать добрые слова тем, кто отважился пострадать за всех. Дети самостоятельно установили возле кабинета истории пост дежурства, не предусмотренный правилами внутреннего распорядка, и никто не смел пробежать или громко заговорить в этой части школы. Старшеклассники вдруг стали заметно серьёзнее, и учителя, продолжавшие работать, разом отметили, что совсем перестали делать на уроках дисциплинарные замечания. Именно старшеклассники придумали возить голодающим педагогам воду из расположенного у Озера родника: вода эта в деревне издавна считалась целебной. Десятый и одиннадцатый классы взяли шефство над учительскими семьями, которые на время голодовки остались без мужчин. Когда физрук Васильев вернулся из больницы, то со слезами на глазах слушал рассказы своей жены о том, как школьницы каждый день приходили к ней доить корову, носить воду и развлекать их дочку, для которой нашли свои старые игрушки, как одноклассники этих девочек наготовили трёхмесячный запас дров для растопки печи. Дарью Александровку, которую все знали как зачинщицу борьбы за свои права, одиннадцатый класс довёл до слёз, только счастливых. Когда она впервые после больницы пришла к ним на урок, ребята не сели, а, немного помявшись и стесняясь, вдруг зааплодировали.