– Я ж вам, милые мои, за вашу поддержку, за то, что в больнице навестили, за то, что поняли всё верно, теперь и "двоек" не смогу ставить...
– пошутила учительница дрожавшими губами.

– Ставьте, что заслужим!
– дружно отвечали выпускники.
– Мы не ради оценок! Это вам за жизненный урок!

– Слава Богу, вы уже рабами не будете...

– Так ничего и не заплатили?
– снова уточнил дед Степан, который слушал очень внимательно и, казалось, под воздействием рассказа совершенно

99

протрезвел.

– Ни копейки, Игнатьич. Говорят, в области нет денег, всё на отопление уходит, а Москва трансфертов не выделяет.

– Денег нет!..
– обиделся старик.
– Я вам расскажу, как у них денег нет. Специально на сей случай сказочку измыслил. Меня, ребятки, не проведёшь. Уж я-то поведал - щи локтем хлебал. Я в курсе всего. Каждый день телевизор показывает: дома в Морске мёрзнут, садики мёрзнут, больницы мёрзнут. А ты говоришь: на отопление. Брешут, как собака на луну... Вот послушайте. Ты уж звеняй, сосед, твоё имя употребляю. Оно ж во всех сказках на первом месте.

– Валяй, Баянушко, - усмехнулся Иван.

– Ага... Вот приехал как-то Ваня, крестьянский сын, в стольный город по делам, и вдруг - трубы, фанфары. Бегут глашатаи и возвещают выход к народу царя-батюшки. Ну, на Ваньку, понятно, испуг нашёл: ни коли ж такого не видывал. А царь-то государь выходит на высоко место и в слёзы ударяется:

– Слушай, народ русский: бяда! Казна опустела, нету денег ни чтоб детей грамоте обучать, ни жалование приказным платить, ни на довольствие войску. Поясочки-то придётся всем подтянуть, животики подобрать...

И царь-батюшка первым свой пояс в ладонь шириной, шитый жемчугом да дорогими каменьями подтягивает, а за ним следом и верные слуги его. Народ глупый кушаки поснимал, вдвое сложил да на прежнее место и повязал: всё одно у многих кишка к спине липнет. Стоит и любуется на царских слуг, как те тужатся, пуза поджимают. Спорит, у кого из тех пояс подороже да покрасивше. Вот государь народу ручкой горестно помахал да со всем поездом царским в путь и тронулся. Людишки вокруг снова засуетились: кто за торговлю опять, покупателей сзывает, кто по делам через толпу продирается. Один Иван столбом стоит, никак с места тронуться не может: царя ему жалко. Вот хватает он сбитенщика, что мимо шёл, за рукав да и вопрошает:

– А скажи мне, судырь, как наш батюшка? Небось, теперя по монастырям пошёл, за Расею молиться?

– Да что ты, паря! Каки монастыри?! Дворец у него за городом, на Протве -

100

Протвино. Тамо и отдыхать будут.

– Врёшь, рыжа борода!
– остановился приказной.
– Царь сим летом изволяет на Клязьме, в Клязьмино, воздухом дышать!

– Ты хошь и чиновный человек, - перебил приказного купец с бородой в пол-аршина, - а говоришь, чаво сам не знашь. Куда сия дорога ведёт?.. Прямо на Пахру. Вот в Пахринску заимку царь и отбыли. И хоромы там почище Клязьминских - двухъярусные.

– Ты на Москве чужак и сам врёшь, - заспорили другие, да Ваня уже не слушал.

Засела ему мысль в голову: тако великое государство, а казны не имеет. Что ж он за Иван, крестьянский сын, коли не поможет Руси-матушке? Махнул рукой: не возвернусь, мол, домой, пока не сыщу клад, да такой, чтоб всему государству хватило. Прихватил ломоть хлеба аржаного в белу тряпицу да и пошёл.

Долго ли, коротко ли брёл, а вот уже и тридесятое царство. Тут-то, думает, я быстро клад обнаружу. И то сказать: испокон веку русские витязи из тридесятого царства то невесту, писаную красавицу, привозили, то скатерть-самобранку... Идёт Ванюшка, идёт. Глядь: хоромы стоят. Да не то, что на Руси у бояр. Почище! Засмотрелся русский человек, глаз оторвать не может. А дальше-то ещё дворец, ещё... Всё царство-государство иноземное дворцами позастроено. Прямо райская жизнь, и всё тут! Дай, думает, поспрошаю добрых людей: как такого богатства достигли? Может, и клада не понадобится. Подошёл к одним хоромам, а за стеною речь родная, русская слышится. Что за диво? Иван - к соседнему дворцу. Опять та же история: собаки бегают, а их кто-то по-русски науськивает. Прошёл Ваня версту по сему земному раю: всё то же. Ни по-французски, ни на немецком наречии ни слова не услышал. Вот растворяются железные ворота у одного из дворцов, и выезжают хозяева четвериком. А кони-то, кони! Иван даже ахнул от удивления. На наших-то, что землю пашут, и смотреть жалко. Глянул боярин местный на хожалого через окошко и велел остановиться.

– Эй, морда русская, чего забрёл сюды?
– кричит.

Слуги хохочут.

– А как догадались, вашество?
– растерялся Ваня.

101

– Дура! Здеся в лаптях не ходют!

Ну, Иван вспомнил, что вся Росея голодная да нищая за ним стоит, на него надеется, собрался с мыслями и ответствует: так, мол, и так, имею цель найти клад али тайну довольству заграничному вызнать. Пожал боярин плечами:

– Бог их, заграничных, ведат. Я их языка поганого не учил и здеся со своим братом русским предпочитаю говорить. Для дел у меня чиновные людишки есть. А свою тайность скажу. Клады-то самые большущие в земле российской лежат. Никто их не закапывал, земля сама родит. Володею я той землёй в изрядном количестве, беру всё задаром, сюды везу и продаю подороже.

– А сколько, к примеру, с тебя писаря пошлины берут в казну?
– интересуется Ваня.

– Ничего не берут. Я их с потрохами купил. Там бумага така лежит, что я гнилые кожи за кордон везу. Вот так. А тута у меня заводики да мануфактуры. Немцы на меня работают! А ну, пошёл!
– и толкнул кучера.

Опечалился Иван. Не помнил, как и домой добрёл. А уж осень на дворе. Слышит: колокольчики звенят. То царёвы приказные скачут, подать с крестьян собирают. Выводит он из овина старого козла: вот, говорит, всё моё добро. Порыскали приказные, порыскали: и впрямь нет ничего. Один, что похитрея, пытает Ивана: