Иван выбежал со двора и вдоль забора по сугробу добежал до соседнего. Двери на веранду не было совсем, но входная - Иван забыл об обычной своей вежливости и дёрнул её без стука - оказалась запертой изнутри. Он затарабанил без перерыва, пока не услышал звук отбрасываемого крючка.

– Где тут менты?! Я их!..
– в проёме двери стояла хозяйка, Степанчиха, как называли её женщины села.
– О! Те чё надо?!

– Твоя детвора собирала сегодня дрова за нашими огородами? Около четырёх-пяти часов?

– Дрова?!. Не брали мы никаких дров! Коля!

Без всякого стеснения перед детьми выматерив жену за то, что беспокоит, вышел из кухни сам вожак выводка. Иван кое-как втолковал ему, чего хочет. С минуту удивлённый Колька доходил до мысли, что детей можно воровать (своими, он, наверное, и даром бы поделился), потом, объявил, что не посылал никого за дровами, так как набрал под школой мешок угля.

– Чиво у нас, угля, что ли нет?! Вон цельный мешок! Лазить сушняк собирать! Нехай дома сидят!..

Иван без лишних слов повернулся и выскочил из веранды. Тем же путём вернулся к себе. Дарья ждала у порога.

114

– Соседских там не было.

– Я сейчас вспомнила и уверена: там стояли двое взрослых мужчин.

– Убедила себя.

– Нет. Точно: двое взрослых мужчин. Даже помню, в каком именно месте стояли. А когда я на них рукой показала, чтоб ты глянул, они сразу отошли назад, за кусты.

– Давай звонить в милицию.

– Давай. Пошли в школу. Там сторожит Верин отец, он нас пустит.

Иван дёрнулся было к калитке, но остановился.

– Даша, звони ты. Я не выдержу и обматерю и всю эту милицию, и продажную прокуратуру.

– Ладно, ты успокойся. Главное сейчас - быть спокойными. Неизвестно ещё, что от нас потребуется. И дома кому-то надо остаться...

– Сможешь всё объяснить?

– Да-да. Они могут нам помочь, поэтому ругаться не надо... Все нам должны помочь. Что, не знаешь, как у нас делается? Ты же, Ваня, разбираешься во всей этой системе. Пожаловался в областную прокуратуру, те позвонили в район: разберитесь с жалобой на вас. На всех не надо наговаривать. Одна такая гадость сидит, на бандитов работает...

– Даша, это же мои валенки. Твои рядом.

– А я не пойму...

– И что ты так пуговицы застегнула?.. Юра, отправляйся с мамой... Я, пожалуй, дам тебе ружьё.

– Не надо, Вань. Не надо больше оружия...

– Не "больше". Мы только начинаем. И не возражай, пожалуйста.

– Ладно, Юра, пойдём.

– Даша?

115

– Что, Ваня?

– Ты только всё объясни: и как одет был...

– Я всё хорошо объясню. Лишь бы дозвониться до города. Если не дозвонюсь - придётся участкового беспокоить...

– Нет его в деревне. Если б был, я б уже...

Они вышли, и Иван остался один. Какое-то время он беспокоился, сможет ли жена всё внятно изложить по телефону, не ударится ли в слёзы, рыдания, но потом решил, что её профессиональная учительская привычка доходчиво объяснять возобладает даже в этой страшной ситуации. К тому же на Дарью нашло редкое состояние какого-то надрыва, сопровождающегося повышенной словоохотливостью, а также нежностью по отношению к близким и странностями в поведении. Такой он видел её всего лишь второй или третий раз в жизни и теперь опасался за её нервы. Но вдруг возникшая дикая мысль совершенно успокоила его: "Не всё ли равно? Если с Пашей что-нибудь случится, я ведь тоже сойду с ума. Разве хватит сил такое выдержать?"

Иван попробовал было представить действия милиции и дать себе хотя бы слабую надежду на успешность тех мер, которые могут быть предприняты для поиска его сына. Но зацепиться было не за что. Ночь. В какой-то глухой деревне, до которой и доехать-то трудно, исчез мальчик. Участковый в больнице с обострением язвы. Какие-то лыжники бродят по ещё более глухим окрестностям деревни. Подозрения плачущей женщины, что всё происходящее - месть чиновничье-воровской мафии её мужу-крестьянину... А может, Даша ничего и не скажет про этих овцекрадов? Он даже забыл ей напомнить. Хуже ведь не будет. Пусть эту мразь почаще беспокоит милиция, даже просто с подозрениями.

Каким быстрым потоком ни неслись мысли в голове, это нисколько не ослабляло острой, ножом режущей боли, которая терзала всю грудь. Иван ходил и ходил по кухне и каждые полминуты бил себя в лоб, вскрикивая:

– Неужели я ничего не могу сделать?! Что-то же можно! Что?!.

Прошло какое-то время, и он решил, что жене и сыну пора бы вернуться. Посмотрев на часы, отмерил мысленно тот максимум, который ему

116

предстояло ждать. Но время вдруг тоже сделалось врагом: он долго-долго ходил, передумывая много всяких мыслей, обращался с мольбами к высшей, справедливейшей силе, потом взглядывал на циферблат и с тоской видел, что прошла лишь минута-полторы. Тогда хотелось бежать в школу или идти в лес искать с фонариком следы тех незнакомцев, и он с превеликим трудом убеждал себя, что всё это бессмысленно и лучше ему оставаться дома. В какой-то момент его взгляд задел маленький пейзаж в самодельной рамке - любимую картину Паши из всех, нарисованных отцом. Что-то тонко и глубоко, как косой, резануло Ивана по сердцу, вызвало стон и заставило схватиться за грудь и сесть. Он вспомнил всё, что сын говорил об этой картинке, и заплакал. Заплакал по-мужски, неумело, задыхаясь, почти без слёз, болезненно, содроганиями выталкивая из груди рыдания. Никогда прежде Иван не подумал бы, что плакать больно, но сейчас он рад был хоть какому-то страданию, потому что его сын, возможно, испытывал страдания куда большие.