Петр слышал, что в это мгновение парашютиста, тем более перворазника, охватывает буйная радость. Иные даже начинают петь или кричать.

Ничего подобного с ним не произошло, Он был слишком занят выполнением всех требований, которым его учили. Петр разблокировал раскрывающее приспособление запасного парашюта, поудобнее уселся в подвесной системе. Он увидел под собой площадку приземления, ангары, водокачку, фургончик метеорологов с повисшей почти неподвижно красно-белой колбасой, определил направление сноса. Огляделся. Лена Соловьева уже почти достигла земли. Володя Пашинин спускался где-то выше и правее. Петр развернулся влево, потом вправо и снова огляделся.

Вдаль уходили белые поля, они сливались на горизонте с укрытыми снегом лесами. А еще дальше розовел подсвеченный невидимым здесь солнцем горизонт. Хорошо видны были внизу курсанты, машины, маленькие самолеты.

Когда до земли осталось три десятка метров, он сжал ноги, согнул колени и развернулся лицом по сносу. Он внимательно следил за приближающейся землей, мягко приземлился и удержался на ногах. Петр погасил купол, тщательно уложил парашют в переносную сумку и направился к пункту сбора.

Только тогда он почувствовал, как полно, как безраздельно счастлив! Он увидел, как красивы эти снежные просторы, эти еловые леса и розовые дали, ощутил прелесть морозного воздуха…

Он с острым ощущением братской солидарности смотрел на своих товарищей курсантов, ожидавших очереди на прыжок, желал им всем удачного приземления, хорошего полета, такого же счастья, какое испытывал сам. И неожиданно для самого себя запрыгал на плотном снегу, нелепо замахал руками, что-то закричал…

Но чувства эти охватили, видимо, не только его. К нему подбегали уже собравшие свои парашюты Лена Соловьева и Володя Пашинин. Они тоже улыбались во весь рот, приплясывали на месте. Они собрались в кружок и пожали друг другу руки. Неожиданно Лена наклонилась к нему и, обняв за шею своей могучей рукой, крепко поцеловала в губы. Какое-то мгновение она растерянно смотрела на него, словно сама удивлялась своему поступку, потом густо покраснела, что-то пробормотала и бегом направилась к сборному пункту. Володя Пашинин и Петр изумленно переглянулись и побежали за ней. Но ощущение Лениного поцелуя, ее горячих влажных губ еще долго не покидало его.

Прыгнули в тот день все курсанты инструктора Верниковой. Вернувшись в город, они устроили в столовой аэроклуба столь же шумный и веселый, сколь и скромный пир. Обмывали полученные значки. Когда рассаживались за столы, Лена Соловьева решительно села рядом с Петром и сказала, глядя ему прямо в глаза, словно отвечая на его вопрос:

— Ну и что? Ну, поцеловала. Ну, нравишься ты мне, Чайковский. Что, уж тебя и поцеловать нельзя?

Петр слегка смутился. Перевел разговор в шутку.

— Можно. Денег не берем и в очередь не записываем. («Не очень-то удачная шутка», — с досадой подумал он.)

— Ладно, не куражься, — отмахнулась Лена, из-под длинных черных ресниц ее большие черные глаза весело сверкали, русые волосы рассыпались по плечам, щеки разрумянились. Веяло от нее силой, молодостью, здоровьем.

«Черные глаза, а волосы светлые», — словно впервые заметив, подивился Петр.

— Не куражься, — повторила Лена, — в очередь записываться не буду. Ишь привык к успеху. Избаловали тебя девки, Чайковский! Ничего, будет час — сам так втюришься, что не вылезешь. — И, сделав паузу, добавила: — Может, в меня. А? Не исключено?

«Исключено, — подумал Петр, — уже влюбился, и навсегда». Мысли его перенеслись к Нине, которая еще не знала обо всем, что произошло сегодня, о главном дне в его жизни.

Он рассеянно что-то говорил, даже произнес какой-то тост и поспешил незаметно улизнуть.

На всех парах он мчался домой, но, вбежав во двор, остановился: куда сначала — к Нине или домой? Поколебавшись, побежал все же домой. Но дома никого не оказалось, и, облегченно вздохнув, он направился к Нине.

Он влетел к ней, как вихрь, и, захлебываясь словами, начал рассказывать о прыжках, показал маленький синий значок. Нина слушала, изображая интерес, продолжала накрывать на стол, разогревать чай. Она задавала Петру какие-то вопросы, поддакивала невпопад. Наконец, выговорившись, он уловил ее равнодушие.

— Тебе что, Нинка, не интересно? — спросил он обиженно.

— Интересно, — сказала она без особой убедительности, — я слушаю.

— Да нет, ты слушаешь, но тебе не интересно, — констатировал он огорченно.

— Не надо, Петр, — примирительно сказала она, — просто я не очень разбираюсь в этом.

Они еще некоторое время посидели, вяло беседуя. Наконец Петр ушел домой с неприятным чувством разочарования. Важнейшее событие в его жизни оставило Нину равнодушной.

Этого нельзя было сказать о Ленке. Она прыгала от восторга, целовала брата, забросала его вопросами, примерила значок себе на кофточку. Петр немного приободрился.

Окончательно он воспрянул духом, когда вернулся Илья Сергеевич. Он необычно торжественно поздравил сына и сказал с грустью:

— Вот и еще одним парашютистом в нашей семье стало больше.

Петр понимал грусть отца — одним стало больше, а одной меньше. Эх, если б мать была жива, вот бы радовалась. Он частенько жалел, что при каких-то его успехах не присутствует она. Но все равно мысленно докладывал ей о них, рапортовал.

Они заговорили с отцом о прыжках, как профессионалы — два парашютиста о парашютизме. Петр не скрывал гордости.