За время каникул он совершил еще два прыжка. Один с принудительным раскрытием парашюта, но с имитацией ручного, когда после прыжка, досчитав про себя до двух, нужно было дернуть смонтированное на парашюте имитационное кольцо, будто раскрываешь его вручную. Другой — со стабилизацией падения. Это было уже серьезно. Оттолкнувшись от самолета, Петр досчитал мысленно до пяти, стараясь не торопиться, и дернул за вытяжное кольцо. Раскрылся парашют. Петр проделал уже привычно («Это с третьего-то раза», — усмехнулся он) все, что полагалось, несколько раз развернулся на подвесной системе, попробовал управлять куполом, выбрал на земле место приземления и постарался по возможности точнее опуститься на него.

Ну что ж, теперь он стал настоящим парашютистом, получил третий разряд.

— Что думаешь делать дальше, Чайковский? — спросила Рута.

— Как что, — удивился Петр, — продолжать занятия!

— Правильно. Ты прямо создан для этого вида спорта. Впрочем, не ты один будешь заниматься. Больше половины вашей группы решили остаться.

Петр обрадовался. Правда, после мандатной и медицинской комиссий отсеялось еще несколько человек, и, по существу, у Руты собралась теперь новая группа, но все же ядро ее составили «старички».

В их числе Петр, Володя Пашинин и Лена Соловьева.

— Да куда я без тебя денусь! — насмешливо говорила она Петру, когда, веселые и довольные, они покидали аэроклуб, где им сообщили о зачислении. — Куда ты, туда и я. Все жду, когда влюбишься.

— Давай, давай, — улыбался Петр, — недолго осталось. Вот станем мастерами — и в загс.

У них теперь выработался этот шутливый тон. Лена играла безнадежную, но упорную и уверенную в конечной победе любовь, Петр — неприступного, но постепенно сдающегося донжуана, обремененного и утомленного успехом.

А вообще-то, им было хорошо друг с другом. Лена оказалась доброй, неглупой девушкой, всегда пребывавшей в хорошем настроении, готовой помочь, ничего не требовавшей и ни на что не обижавшейся. Петр ей действительно очень нравился, возможно, она даже была влюблена в него. Но все это было как-то легко, весело, «без комплексов», по выражению Володи Пашинина.

Лена никогда ничего у Петра не требовала: ни встреч вне стен аэроклуба, ни знаков внимания, ни какого-либо особого отношения. Как есть, так и есть.

О Нине она, разумеется, ничего не знала. И уж, конечно, не Петр стал бы с ней об этом говорить.

Кончились каникулы. Петр, пользуясь перерывом в занятиях аэроклуба, приналег на занятия в школе. Кроме того, шли городские соревнования по дзюдо, которые обернулись для него неудачей. И все же к лету он надеялся получить второй разряд.

С Ниной им стало видеться все труднее, уж больно много свалилось на него дел.

Впрочем, виделись они так же часто, как и раньше, вместе готовили уроки. Кино, гости, прогулки почти прекратились. Нина очень серьезно относилась к школьным занятиям. Она поставила себе задачу кончить школу с золотой медалью, и все говорило за то, что ей это удастся. Петр всемерно поощрял ее намерения.

— Нинка, ты должна получить золото! — втолковывал он ей с такой горячностью, словно она отчаянно возражала. — Во-первых, тебе тогда открыты двери в любой институт, во-вторых, ты докажешь своим, что правильно сделала, заканчивая школу здесь, а не в Москве.

Родители Нины вернулись. Сразу после возвращения на Родину обосновались в столице и были заняты оборудованием новой квартиры. Они прилетали на несколько дней к дочери, завалив ее горами подарков, в основном туалетов, которые если бы Нина меняла их даже ежедневно, и то хватило бы до окончания института. При этом если раньше ее родители упорно продолжали считать свою дочь маленькой и посылали ей чуть ли не куклы и банты, то теперь они ударились в другую крайность: навезли ей такие платья, которые шестнадцатилетней девочке просто некуда было бы надеть, какое-то, по выражению самой Нины, «легкомысленное» белье, губную помаду и другую косметику.

Однажды Нина попросила Петра подождать ее в столовой и, уйдя к себе в комнату, долго возилась там, а затем, выйдя к нему и приняв театральную позу, остановилась в дверях.

— Ну как? — спросила она.

Петр смотрел, не веря глазам.

Перед ним стояла молодая женщина ослепительной красоты.

На Нине было длинное вечернее платье, оголявшее плечи и спину, с глубоким декольте. Волосы, блестевшие от лака, волнами спадали на плечи. Она намазала ресницы, и, без того густые и длинные, они теперь напоминали пальмовые листья. Губы она накрасила. На руках и запястьях сверкали кольца и браслеты. Туфли на очень высоких каблуках делали ее еще выше. Комнату заполнил волнующий аромат французских духов. В руке она держала американскую сигарету.

Некоторое время Петр молчал, не в силах произнести ни слова.

— Ух! — наконец выговорил он. — Ну ты даешь! Это действительно ты?

— Действительно, я, — усмехнулась Нина. — Вернее, это я, какой, наверное, хотят видеть меня мама и папа. Поскольку они мне все это привезли. Так как?

— Здорово, — признался Петр, — если б я тебя такую встретил, и подойти не решился. Подумал — не ты.

— И правильно! — неожиданно зло сказала Нина. — Потому что это была бы не я. Имей в виду, Петр, если ты меня когда-нибудь увидишь такой, не подходи, ни в коем случае не подходи! Это будет не твоя Нинка, а чья-нибудь чужая. Ах, — махнула она рукой, — к черту этот маскарад.