И поэтому, наверное, так ухватились за Аллена. Который, однако, считал, что совершенно на мать не похож. Но сейчас… это грело душу.

Вся чернота из мыслей ускользнула как-то сразу же. Аллен легко улыбнулся.

— П-правда?..

Неа кивнул в ответ и, отставив в сторону свою чашку, мягко погладил его по руке. Вид у него был ностальгически-нежный, какой-то… мечтательный.

— Она же… тоже была певицей, братец. Пела в кафе, — Аллен широко распахнул рот, совершенно ошеломленный подобной новостью, и это… о, это… — Мы очень любили ее, — между тем продолжал Неа со всей той же улыбкой. — А пела она так красиво, что, наверное, именно это пение и было тем, из-за чего Мана полюбил музыку.

— Вы никогда раньше не… не говорили, — юноше показалось, что он куда-то падает. Падает, падает, падает.

Совершенно не похожий на маму, которую знал только по одному-единственному портрету, висящему на стене в фамильном доме, он даже помыслить не мог о том, что будет… тоже певицей в кафе.

Черт, это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Потому что мама была прекрасной.

Аллен, когда был в отцовском доме, часто засматривался на её портрет, откуда на него глядела недосягаемая и потрясающая женщина. Он помнил её бледное тонкое лицо, длинные рыжие волосы, густой волной спадавшие по плечам до локтей, сверкающие серые глаза, ласковую, какую-то мистическую улыбку в самых уголках губ, и ему часто казалось, что на него смотрела та самая Джоконда, мечтательность которой завораживала многих.

Но юноша никогда не считал, что похож на неё. Особенно — сейчас, когда был похож на сморщенного старика, уродливого и обезображенного настолько, что даже не хотелось показывать себя миру.

Может, оттого Аллен и закутывался в одежду так плотно, что лишь лицо и было видно.

А Неа сейчас вдруг сказал, что он похож на маму.

— Точно! — вдруг воскликнул брат, воодушевлённо хлопнув в ладоши, и радостно продолжил: — У меня же есть её фотография, представляешь? Сейчас её принесу! — и умчался к себе в комнату, оставив юношу в совершеннейшем смятении.

Когда мужчина вернулся, Аллен уже допил свой чай и теперь в полнейшем раздрае кусал губы, потому что… лица мамы — с того портрета — не видел уже одиннадцать лет. И все… все, что у него от нее было — воспоминание об этом портрете и фантомное ощущение теплых рук, иногда настигающее его по ночам. А теперь еще, как оказалось, голос.

И, может быть, фотография.

Неа осторожно передал юноше старое фото с немного завернувшимися засаленными уголками и замер на месте, так снова и не сев на свое место.

На фотографии были изображены близнецы — еще совсем мелкие, лет по семь-восемь, ровесники самого Аллена на момент аварии. И — молодая женщина в длинном простом платье и с распущенными волосами. Она мягко улыбалась, гладя мальчишек по голове, и доверчиво смотрела в объектив фотоаппарата.

Один из мальчишек (кажется, сам Неа, хотя, может, и Мана — тогда близнецов было не отличить) прижался ухом к едва заметно округлившемуся животу женщины и широко улыбался.

— Она была на четвертом месяце беременности тогда, — Неа едва заметно улыбнулся, протягивая руку и взъерошивая Аллену волосы. — Уже тогда знала, как тебя назовет. Перерыла кучу справочников с именами зачем-то… До сих пор помню, — мужчина сел рядом и поставил локти на стол. — Она говорила, ее сын будет тверд как скала — и счастлив как получивший признание музыкант. И ведь даже… даже проверяться никогда не ходила. Отец вечно над ней смеялся. Говорил, а что делать будешь, если родится девочка. Но Хинако всегда только в ответ на это рукой махала.

Аллен слушал его как заворожённый, не способный даже и слова сказать, потому что Неа рассказывал о Хинако так нежно, так тепло, и эта доброта его слов, она будто разлилась по кухне, окутывая ощущением защиты, любви, безопасности.

Юноша хохотнул, представляя, как Майтра, скорее всего ворчал при разговоре с женщиной, и отчего-то почувствовал себя совершенно счастливым.

Он помнил отца Неа — тот был всегда добр к нему, гладил по голове и рассказывал разные научные вещи, в которых мальчишка не понимал ничего, но слушал с нескрываемым восторгом.

— Отец очень любил её, — вдруг проговорил Неа со вздохом. — Когда умерла наша мать, Хинако уже была в Семье и помогала ему всем, чем могла. Нас вот как своих воспитывала, — со светлой грустью улыбнулся мужчина, и Аллену внезапно ужасно захотелось его поддержать. Он протянул правую руку к его ладони, лежащей на столе, и не сильно сжал её пальцами.

Юноша не знал, что сказать, не знал, что сделать, как успокоить, как подбодрить, а потому он молчал, смотря на поджавшего губы брата, и поглаживал его кисть, пытаясь хоть так показать свою беспокойство.

— И даже в этом ты ужасно похож на неё, — улыбнулся Неа, иронично хмыкнув. — А когда ты был на сцене, я даже сначала подумал, что это… Хинако.

— Н-но… — Аллен не смог удержать недоверчивой улыбки и выдохнул, — ведь ты же говорил про Адама, и я так… боялся, что…

Мужчина часто замотал головой, прерывая его, и сжал его руку в своих ладонях, не давая отстраниться и испугаться.

— Я когда голос твой услышал, — он сорвал на шепот и благоговейно зажмурился, — сразу решил, что мне чудится, понимаешь?.. и еще подумал тогда — о, я понимаю, почему Тики влюбился по уши в эту девушку, — Аллен прыснул, опуская голову, чтобы не дать брату увидеть своих смущенно полыхающих щек. — А потом… — здесь Неа и сам хохотнул, — он мне сказал, что это ты там, на сцене!.. и я дернулся к тебе, я хотел… прощения попросить. Потому что такое… такой голос не прячут, Аллен, и я… я рад, что все вот так вот произошло.