Юноша вздохнул, чувствуя себя совершенно обескураженным, и потер ладонью лоб. На самом деле теперь… теперь и он был рад, что все так произошло и что Микк рассказал его брату правду, потому что иначе…

Вообще, если разобраться и рассудить по-хорошему, без Тики они бы с Неа не сидели сейчас вот так за чаем и не говорили о покойной матери Аллена — о том, какой она была замечательной, и как сильно он — о господи, у него не было даже мечты об этом! — на нее похож.

Наверное, всё-таки зря юноша ударил его. Микк же из лучших побуждений это сделал. А потом ещё и… о боже, в любви признался, а Уолкер, совершенно растерянный и просто не понимающий, как вести себя в таких ситуациях, в живот ему заехал.

Успокаивало лишь то, что он вложил минимум силы в удар.

Аллен тяжело вздохнул, глядя на Неа с каким-то доселе не испытываемым трепетом и спокойствием, чувствуя — наконец чувствуя — его тепло и обладая возможностью вернуть это тепло сторицей, и неловко хохотнул, решив, что обязательно извинится перед Тики завтра с утра, иначе стыд сожрёт его.

Хотя он и так сожрёт его, если мужчина снова полезет обниматься и целоваться.

Юноша обречённо выдохнул, пытаясь казаться не сильно смущённым, и улыбнулся брату.

— Я… я тоже рад, — прошептал он, закусив губу, и крепче сжал пальцами его ладонь, ужасно желая спросить про Хинако ещё и испытывая странный, иррациональный испуг. — А мама… ну… она…

— Она была замечательной, Аллен, — заверил его Неа с уверенной улыбкой. — И ты… ты был таким же красивым на сцене, как и она. Ужасно похож на неё, — снова как-то даже обескураженно признался он, словно для него самого это стало открытием, и он никак не может успокоиться. Хотя так и было, по всей видимости.

— А расскажи… — Аллен запнулся и закусил губу, не в силах не воспользоваться случаем, но в то же время понимая, что Неа может быть трудно вспоминать это, — что она петь любила?.. Ведь Мана… он же свои вкусы музыкальные имел. А мама…

— Она любила разные колыбельные, — улыбнулся, однако, в ответ мужчина. — И еще — романсы. О, романсы были историей отдельной! — он откинулся на спинку своего стула, отпуская руку юноши и взмахивая руками. — Она обожала именно испанские романсы! И постоянно приговаривала, что любителей испанского искусства в доме нет, какой кошмар! Никто не разделяет ее страсти, всем подавай фортепиано!

Аллен засмеялся, жутко удивляясь звонкости своего голоса, и подпер ладонями лицо.

Он готов был слушать рассказы об этом вечно — какой замечательной была Хинако, какие у нее были руки, какие глаза, какой голос, что она любила и какие песни пела… Когда-то он все это уже знал, но сейчас ему казалось, что все забыто, потому что в последний раз о маме они с Неа говорили еще перед смертью Маны.

И теперь… теперь это было так ошеломляюще хорошо, что Аллен готов был не спать всю ночь.

Но Неа, видимо, всё-таки заметив, как юноша медленно зевал, пытаясь не раскрывать рот, покачал головой и, взъерошив распущенные седые волосы, улыбнулся.

— Тебе в школу с утра, братишка, так что иди-ка уже спать, — ласково проговорил мужчина, и Аллен счастливо зажмурился, чувствуя, как внутри у него всё трепещет и дрожит, потому что… о боже, они с Неа сидели за одним столом и разговаривали. Сколько он уже мечтал об этом? Как долго желал этого?

…все одиннадцать лет они были рядом, но между ними была огромная стена.

Которую разбить удалось лишь Тики.

Аллен хохотнул, кивая в ответ, и, не сдержавшись и обняв Неа (тот охотно прижал его к себе в таком жесте, словно сам поверить не мог во всё, что сейчас происходило), направился в свою комнату, ощущая себя внезапно слишком уставшим и вымотанным.

Проходя мимо Микка, развалившегося прямо в гостиной (тот буквально повалился на диван, кряхтя и стоная, и потребовал не беспокоить его), юноша украдкой поправил одеяло, проводя пальцами рук по его лицу и шее, и, залившись краской, под внимательный и подозрительный взгляд брата, показал спящему мужчине язык, отчего-то желая в этот момент коснуться губами его лба.

Уснул Аллен сразу же, как голова его коснулась подушки. И последней мыслью, пролетевшей в его голове, было то, что быть таким счастливым долго просто невозможно.

Но ему ужасно этого хотелось.

А потому образ Адама — такого, каким он помнил его с детства: черноволосый, с золотыми радужками и сеточкой морщин около глаз — выветрился сразу же, заменяемый видением мамы в просторном светлом платье, близнецов, скачущих около неё, и, неожиданно, Тики, со спокойной и наглой ухмылкой взирающего на него, отчего, кажется, Аллен даже под одеялом раскраснелся настолько, что хотелось провалиться под землю.