— Ненавижу тебя, — каким-то задушенным шепотом выдавил из себя тот, сжимая кулаки и на глазах бледнея еще сильнее, становясь почти как мертвец. И тут же — краснея от злости. — Я говорил! Объяснял! Я же сказал тебе, что не могу! Неужели так сложно понять…

— Это не ты мне говорил, — беспощадно бросил в ответ Тики, доставая из кармана своей куртки сигареты. — Это мне Алиса сказала, — заметил он. — А Алиса — выдумка, и твоя — в первую очередь. И не смей больше вспоминать об этом.

Аллен вскинулся, глядя на него так загнанно и недоверчиво, что даже удивительно как-то стало. Тики действительно удивился — тому, что может еще испытывать сейчас какие-то чувства, совершенно раскрошенный в гребаный порошок, разбитый и изувеченный и все равно стоящий здесь, потому что Неа очень хотел, чтобы его брат наконец вернулся домой.

Господи, неужели этот мелкий подонок ожидал чего-то другого?

— Я не… — юноша выдохнул как-то судорожно. — Когда я говорил об этом… я не лгал, Тики.

— Да, и я испытывал сожаление и сочувствие, хотел утешить и как-то помочь, — сухо отозвался на это Тики. — Но вы хороши оба. Вы даже никак не попытались это решить. Ты никак не попытался это решить, хотя Неа бы у тебя теперь на поводу пошел, — выделил он и чиркнул колесиком зажигалки, отмечая, что как только сделал первую затяжку, руки перестали так сильно дрожать. — Я позвоню, когда твой брат загремит в больницу с нервным истощением, может тогда мозги у тебя на место встанут.

На этом мужчина поднялся и, повернувшись к Аллену спиной, направился прочь от автобусной остановки. Его ждал Неа, и если его брат не мог найти в себе сил и привязанности элементарно позаботиться о нем, Тики сделает это сам.

— Лучше отвези его уже в Канаду, — бросил вдогонку редиска, на которого до ужаса хотелось злиться, но сил на это не было, и Микк в последний раз обернулся к нему, замечая, как юноша медленно переодевает перчатку с правой руки на левую, ужасно беспомощный в этом своём движении, но ничего не ответил.

Неа сидел там же, где мужчина его и оставил, даже в той же позе, будто всё это время только и делал, что пялился в одну точку — на дверь — в ожидании Тики и брата.

— А где?.. — прохрипел он, на что Микк лишь качнул головой из стороны в сторону, и Уолкер повесил голову. — Почему всё вышло именно так?

— Потому что твой братец — маленький подонок, — вздохнул в ответ мужчина, присаживаясь рядом с ним и неловко приобнимая за плечо. — Все будет хорошо, Неа, — сам не зная зачем пообещал он, хотя абсолютно не был уверен в этом. — Он поостынет и вернется. И мы улетим отсюда и никогда больше не столкнемся с Адамом и его ненормальным семейством.

Уолкер уткнулся ему носом в плечо и судорожно вздохнул.

— Не будет… Почему я не такой брат, какого Аллен наверняка всегда хотел? — он поднял на Тики покрасневшие и воспалившиеся от слез глаза и скорбно поджал губы. — Где же Мана, когда он так нужен… Мана… Где же ты… — здесь мужчина дернулся, всхлипнул и, зажмурившись, снова уткнулся носом Тики в плечо.

Мужчина в мгновение ока ощутил себя огромной неловкой собакой, которая совершенно не знала, что делать. Неа тихо загибался от тоски беззвучно плача (только что спина ходуном ходила от заикающихся истерических рыданий), сломленный этим одиннадцатилетием борьбы за внимание и благополучие человека, которому так и не смог помочь; которому оказалось это совсем не нужно.

Который оказался трусливым эгоистом, бегущим ото всех. И от собственного брата — в первую очередь.

Для Микка это было дико.

Даже более дико, чем то, что Алиса оказалась Алленом, а Аллен оказался первоклассным клоуном.

Неа скулил и сотрясался от всхлипов, совершенно сломанный, слабый, уставший, и Тики не знал, как его ободрить, как ему помочь, кроме как крепко обнять, поглаживая по спине.

Уолкер дёрнулся, сильнее цепляясь пальцами за его рубашку, и завыл уже в голос.

— Мана, Мана, Мана, — звал он так, что в душе что-то переворачивалось от этого зова. — Где же ты, Мана?.. Почему тебя здесь нет? Почему… ты не Мана?

Тики дернулся от этого вопроса как от пощечины. Так дрожит на неровно стоящем столике хрупкая стеклянная ваза, норовящая вот-вот полететь вниз и разбиться.

Мужчине ужасно не хотелось разбиваться еще раз…

— Мана… — Неа вскинул голову и заглянул ему в лицо, блаженно улыбаясь сквозь струящиеся по щекам слезы. — Тебя не было так… так долго…

…но видимо этому суждено все же произойти.

Тики улыбнулся другу сухими потрескавшимися губами и погладил его по плечу, совершенно не зная, как должен вести себя этот мертвый Мана, но очень точно осознавая лишь одно: Неа действительно не в себе, и нужно как-то ему помочь.

— П-прости меня, братец… — выдавил из себя мужчина, видя, как искажается мукой лицо Неа — как дрожат его губы, как слезятся воспаленные глаза… Уолкера колотило от истерики, он забредил, а Тики… господи, какой же он беспомощный идиот, он не может его даже успокоить — не то что действительно от чего-то спасти.