А потом ему вдруг стало известно, что Микк влюбился.

По сути, в него.

Но, если уж на чистоту, то в девушку со сцены, которая просто не давала ему.

И Уолкер чувствовал себя обманщиком. Ужасным обманщиком, который вообще-то был искренним, но всё равно лгал.

Аллен тяжело вздохнул — он разбил сердце Тики, прекрасно просто. Тот вряд ли проникнется симпатией к такому идиотскому замкнутому парню, который вечно в своих мыслях и переодевается в женские шмотки.

Первое время Уолкер стыдился этого: ему было неприятно надевать платья, а краситься так вообще — тихий ужас. И как женщины наводят марафет на лице каждый день? Но спустя несколько недель юноша привык — и Алиса превратилась во что-то… необходимое, чтобы вдохнуть полной грудью.

Аллен даже ловил себя на том, что ему вообще-то нравится притворяться вежливой и беззащитной девушкой. А потом выбивать каблуками дурь из некоторых идиотов.

Наверное, он был единственной певицей, которая одновременно работает и вышибалой.

Вдруг взглядом он поймал чёрную макушку, и внутри у него всё затрепетало.

Пришёл.

О боже, Тики всё же пришёл.

Мужчина вошел в зал, когда Аллен заканчивал петь первую песню за этот вечер. Осмотрелся, словно даже не думал, что его столик — юноша уже привык, что это всегда столик Тики — будет свободен, и только потом с удивлением заметил свое пустое место.

Как будто его ждали.

Аллен подозревал, что это расстарался кто-то из персонала, а может — брат Тики, Вайзли (Роад много про него рассказывала). И… на самом деле, Уолкер действительно ждал Тики.

Наверное, поэтому и смотрел на него совершенно неотрывно, когда тот занял пустое место и поднял на него глаза.

Правда, юноша тут же отвёл взгляд, чувствуя себя совершенно неудобно и смущённо от своего же поведения, и полностью погрузился в пение, полностью отдался своим эмоциям, отпуская их в свободное плавание.

Мана в детстве любил петь. У брата был мягкий красивый голос, и Аллен заслушивался, когда тот начинал исполнять романсы или колыбельные. Это было прекрасным воспоминанием: лёгкие звуки пианино, раскрытая форточка, гуляющий по комнате ветерок и Мана, поющий о чём-нибудь невероятно воздушном, о любви или дружбе.

Уолкер чувствовал себя на сцене настоящим. Его словно прорывало, его разрывало, ему хотелось поделиться всей своей кипящей кашей эмоций с остальными. Хотелось поддержать, хотелось рассказать, хотелось успокоить… он словно сам становился песней — настолько всё пропускал через себя.

И это было великолепно. Аллен чувствовал себя живым, а не той ледяной глыбой, какую обычно из себя строил.

Алиса была его спасением — он мог быть самим собой.

В этот раз Тики смотрел отстраненно и… как-то задумчиво. Как в тот раз, когда был здесь со своим братом (Вайзли как будто едва ли не притащил его тогда сюда, потому что Тики… он почти не смотрел, а значит, даже как будто не слушал, и это почему-то особенно убивало).

Он сравнивал Алису и Аллена? приходил к каким-то своим выводам?

Но ведь Алису и Аллена — их не сравнить! Аллен… он и рядом с Алисой не стоял, он пуст внутри, а если и полон — то только скорби. Он — внешняя неприглядная оболочка. Алиса же — Алиса есть то, что идет изнутри. Сама суть Аллена, пожалуй.

Потому что… Аллен чувствовал себя весело и спокойно, когда улыбался ее улыбкой. Может, потому что знал: эта улыбка — она его собственная.

Тики смотрел и смотрел, практически неотрывно, и Аллен купался в этом взгляде — и прятался от него, погружаясь в музыку. И это был замечательный вечер. Один из тех вечеров, когда непременно надеешься на то, что все будет в порядке.

Потому что Неа, как только Аллен возвращался с работы, тут же летел его обнимать и смеялся так много, как, казалось, никогда раньше. И потому что… Тики пришел на его концерт.

И даже если он так и не заговорит с ним (потому что они совсем не говорили — ни об Алисе, ни вообще о чем-либо — по крайней мере последние пару дней), Аллен будет просто рад, что мужчина приходит.

Ему вообще казалось, что сейчас он просто полон радости.

И это… подозрительно.

Уолкер хотел иногда вернуться на две недели назад, до пули в животе, до собственного бреда про огонь, до услышанного разговора Тики с Адамом, до собственного осознания и понимания, что Неа не отпустит его уже никогда и ни под каким предлогом. Он хотел вернуться, потому что-то время было полно чёрствой уверенности, что всё будет хорошо — ведь Адам не доберётся до них. Ведь Адам не убьёт брата. Ведь сам Аллен делает всё, чтобы его ненавидели и чтобы к нему никто не привязывался.

Хотел — и в следующую же секунду замечал, как внутри всё протестующе трепещет.

Потому что чёрствая уверенность была сама по себе средоточием боли и постоянного контроля.

Юноша врал сам себе — он уже не хотел вернуться туда, в то время, на две недели назад. Он хотел остаться здесь и переживать, бояться, потому что опасность буквально висела на хвосте.

Но Аллен чувствовал вместе со страхом и огромное облегчение. Ведь Неа обнимал его, Неа хохотал, Неа был, казалось, счастлив, а юноше большего и не требовалось.