Однако быть неприметным для магглов – слишком мало. Особенно в долгосрочной перспективе. В отличие от Лили, Северус плохо разбирался в этом мире. За время каникул он узнал от нее больше, чем от отца за семнадцать лет, поскольку отец никогда ничему его не учил – только как яростно презирать весь свет, пока даже кости твои не истлеют.

– Я справлюсь, - произнес он. Возможно, что и впрямь справится, если придется. Бывало и потруднее.

– Ты должен культивировать в себе этот навык, - сказала мать, - если получится. Для чистокровного волшебника – для всех чистокровных – маггловский мир совершенно непостижим. Слизеринец не вправе игнорировать столь значительную часть реальности, которая может причинить ему существенные неудобства. В таком мире слишком многое ему неподвластно. Самой мне никогда не удавалось освоить это искусство, а сейчас уже и пробовать поздно. Но я не то хотела с тобой обсудить.

Она снова умолкла. Комнату теперь освещал только огонь в очаге – блики солнечного света высоко на голых стенах уже давно померкли.

– Я долго откладывала эту беседу по целому ряду причин - не буду утомлять нас обоих их перечислением, - начала она медленно. Разумеется, допытываться Северус никогда не станет – приличным детям это не положено.
– Но сейчас ты уже достаточно взрослый - даже более, чем достаточно. Надеюсь, что-то из сказанного даже осядет у тебя в голове.

Северус молча выжидал. Матери повезло даже больше, чем она предполагала: сейчас все разумные аргументы осядут у него в голове куда более охотно, чем в шестнадцать. Он уже не такой идиот, каким был тогда – хотя бы в некоторых аспектах.

– Прошлым летом, - сказала она задумчиво, - когда ты постоянно прятался у себя в комнате, выглядел так, словно у тебя сердце разбилось, и больше не произносил имя той девочки, я подумала, что это уже случилось.

– Это?
– переспросил Северус.

Ответный взгляд его матери к дальнейшим расспросам не располагал.

– Буду весьма признательна, если ты не станешь меня перебивать, - отчеканила она таким голосом, что даже огню в камине захотелось бы съежиться.
– Полагаю, я достаточно разумна, чтобы объяснить свою мысль без чужих подсказок.

Северус решил, что лучше всего совершенно заткнуться и даже не извиняться. Сильнее она не рассердилась – значит, угадал он верно.

– С того самого момента, как я встретила эту девочку, - продолжала мать, снова расслабляясь до задумчивого тона (ну да, если только “удостоить миссис Эванс недоверчивым взглядом вместо рукопожатия” можно обозвать “встречей с Лили”…), - я знала, что она разобьет тебе сердце.

Северус почувствовал, как от упомянутого органа по венам начал расползаться лед – точно сосульки по проводам на линиях электропередачи.

– Такова обычно участь подобных нам, - продолжала мать. Голос ее становился все более далеким и бесстрастным – окклюменция словно осушала все ее эмоции, отводя их в глубокую темную воронку.
– Особенно когда мы сталкиваемся с теми, кого все любят. Ты же не посмеешь отрицать, что ее превозносит пол-Хогвартса слепых обожателей?

Хотя Северус ни за что не согласился бы с тем, что превозносить ее могут только слепцы, с одним он спорить не мог: Лили действительно всегда восхищались. Иногда – почти всегда – это ее напрягало, и Северус не одно десятилетие не мог уразуметь, почему. Неужели она предпочла бы, чтобы ее ненавидели, презирали или же не замечали? Неужели популярные люди действительно верят, что автоматическая враждебность хоть в чем-то менее поверхностна, чем автоматическая симпатия?

Он довольствовался коротким:

– Да. Лили действительно популярна.

– Почему?
– спросила мать – так, словно сама прекрасно знала ответ, но хотела выяснить, знает ли его он.

Потому что Лили само совершенство – хотя, конечно же, не поэтому. Потому что они считали ее совершенством во всех тех аспектах, которые имели для них значение. Хорошенькая, талантливая, жизнерадостная – она прекрасно соответствовала их ожиданиям. Они ничего не знали о ее взрывном темпераменте – что она способна больно уязвить, дай только повод, и свято уверена в собственной непогрешимости, а еще – упертая и безнадежно наивная, потому что слепо верит другим на слово. Они не знали, что Северус давал ей свои записи по зельям – всегда, с самого первого дня; Слагхорн приписывал все заслуги ей одной, и Лили лишь неуверенно пыталась его переубедить – настолько довольной и одновременно виноватой она себя при этом чувствовала. Не знали они и о том, что, хотя некоторые ее идеи в области трансфигурации были и впрямь блестящими, порой она допускала грубейшие промахи. Они и понятия не имели, что она была нерешительна, порой откровенно ленилась – особенно когда речь шла о каком-нибудь соревновании – и о том, что несмотря на всю свою любовь к магии, Лили предпочитала мир магглов – его кинотеатры, его невозможную живопись, а еще поезда и самолеты, потому что по пути любила видеть, куда едет. Им бы и в страшном сне не приснилось, что иногда она чувствует себя лишь бледной фикцией, имитацией настоящей волшебницы, которая не заслуживает ни популярности, ни чужой любви…

…а потом он разинул рот и проорал свое “грязнокровка” прямо на глазах у толпы человек в пятьдесят. Неудивительно, что она настолько рассердилась, что больше не захотела с ним общаться. Сам того не желая, он ударил прямо по живому, вытащил наружу все ее комплексы и угодил в ту болевую точку, которую она прятала ото всех, кроме него. По крайней мере, на тот момент прятала. Конечно, потом она все рассказала Поттеру, поделилась с ним всем – как тем, что когда-то предназначалось только для Северуса, так и тем, что никогда ему не достанется…

Апогей жесточайшей в мире иронии: сколь бы он ни наслаждался, жаля других словами, сколь бы метки и разящи ни были его уничижительные замечания, сколь бы усердно он ни пытался умалить других и принизить – одно-единственное слово единственному человеку, которого он хотел обидеть менее всего на свете, нанесло рану куда более явную и глубокую, чем он когда-либо намеревался.

Как можно сказать: в моих глазах ты совершенство, и подразумевать при этом даже те черты, которых сам человек стыдится?