Про себя Лили взмолилась: ох, только бы в этих словах оказалось достаточно искренности, чтобы лицо ее не выдало. Парадоксальность этой ситуации от нее не ускользнула: два года она мечтала – тысячи и тысячи раз – чтобы мама была жива, чтобы с ней можно было поделиться миллионом пустяков про Джеймса и Гарри, даже рассказать насчет Северуса – что она всерьез опасается за его душу, во всех возможных смыслах… И вот ее желание исполнилось, но она не может ни о чем даже заикнуться.

Нежно, бережно мама убрала Лили за ухо выбившуюся прядь волос.

– Ты все еще моя доченька, - сказала она так печально, что у Лили защипало глаза, и к горлу снова подступили слезы.
– Возможно, колдовать я и не умею, но если кто-то – кто угодно – захочет навредить моей доченьке, он очень горько пожалеет, что твоя мама именно я.

Лили улыбнулась сквозь нахлынувшую боль. Ах, если б только все было так просто – а ведь когда-то ей казалось, что так оно и есть…

– Мамочка, ты у меня самая лучшая, - сказала она дрожащим голосом и прижала мать к себе покрепче, чувствуя, как та обнимает ее в ответ.

– А ну кыш убираться на столе, - мама отпустила ее и подтолкнула к ведущей наверх лестнице.
– Кажется, нам крупно повезло, что твой Северус не возник в центре столовой и не перебил весь парадный фарфор.

Лили поцеловала мать в щеку и взлетела по ступенькам, думая, что если б только ее родные хоть раз в жизни видели аппарацию, они бы сразу догадались, что Северус забрался в комнату через окно.

***

Северус приземлился на очередную ни в чем не повинную урну – та покатилась по переулку, изрыгая содержимое – и несколько мгновений просто лежал на холодной мостовой – снизу что-то мокрое, сверху капает другое что-то мокрое – не обращая внимания на оставшуюся в морозном воздухе мусорную вонь. Он сам чувствовал себя как эта урна.

Я был Пожирателем Смерти.

Я знаю. Узнала еще тогда, когда ты меня спас.

О Боже, его сейчас стошнит. Его уже много лет как не тошнило ни от чего, кроме самых изощренных пыток.

Но это и есть пытка.

Он умудрился все-таки не расстаться с обедом – в основном потому, что переварил эти свиные шкурки еще несколько часов назад; несмотря на то, что только что случилось – на то, что он только что узнал – Северус на самом деле основательно проголодался. За исключением тех лет в Хогвартсе, в молодости он никогда не ел досыта – а потом, когда стал вероломным предателем, довольно быстро усвоил, что иногда наедаться просто непродуктивно, а иногда, наоборот, лучше воспользоваться подвернувшейся возможностью и не слишком… привередничать.

Он заставил себя подняться с земли, из этой грязной лужи, и похромал из переулка на улицу, что вела к приюту.

Стены ночлежки содрогались от басовитых переливов церковной музыки. На ужин снова был суп – вероятно, потому, что он лучше согревал; Северус как раз подчищал пальцем остатки со стенок миски, когда к нему повернулась та попрошайка с пятью фунтами – Господи, неужели это было только сегодня? – предлагая поделиться с ним джином и сладостями.

– Что с твоей родней?
– поинтересовалась она. В ночлежке было тепло, и от нищенки несло так же отвратительно, как и от других бездомных. Северус подозревал, что скоро с ним случится то же самое – если только уже не случилось.

– Без них куда лучше, - ответил он – и даже не солгал.

Кивнув, она протянула ему бутылку джина, но он взял только шоколадный кексик. Алкоголь никогда ему особо не нравился – отчасти из-за вкуса, который он не ценил, отчасти из-за неприятных ощущений – головокружения, сонливости, вялости… И, конечно, еще в этом была виновата статья в медицинском журнале, которую он прочитал еще подростком – там говорилось, что склонность к алкоголизму передается по наследству. Поэтому он всегда ограничивался в лучшем случае двумя бокалами вина за ужином – ибо, когда дружишь с Малфоями, вино не пить невозможно; благо еще, что Люциус всегда считал его слишком плебеем и не предлагал насладиться хорошим бренди.

Когда в ночлежке выключили свет, он еще долго лежал на койке – не сонный, нет, но отчаянно уставший, уставший до такой степени, что лучше бы уж оставался мертвым. Что бы его сюда ни вернуло – неужели оно не могло выбрать кого-то другого?

Лили было не шестнадцать, а двадцать один, и она тоже умерла.

Это означало, что до недавнего времени она была замужем за… ним. И, должно быть, до сих пор любила… его.

“Вот уж воистину, - подумал Северус, - в жизни ли, в смерти ли – все равно я в жопе”.

Он перекатился на бок, ныряя в пустые объятия окклюменции, утекая подальше от воспоминаний Лили об ослепительном зеленом свете. Главный подвох легилименции: как только ты оказываешься у кого-то в голове, его воспоминания становятся твоими.

***

25 декабря 1976 года, Рождество

В то утро Лили разбудила Петунья, которая по-слоновьи топала то вверх, то вниз по лестнице, периодически шумно хлопая дверями. Когда такое времяпрепровождение ей надоело, она включила пылесос и начала чистить ковер. Лили заподозрила, что это страшная месть за вытащенную вчера волшебную палочку, и окончательно утвердилась в своей догадке, когда сестра – явно нарочно – грохнула пылесосом о дверь ее комнаты.