Люциус всегда неплохо к нему относился – с некоторым пренебрежением, конечно, но чего еще ждать от чистокровного сноба, который общается с полукровкой из нищей семьи… точнее, нищей была только маггловская ее половина, но Принцы никогда не привечали ни Северуса, ни его мать. Однако если в случившемся с Лили и впрямь виноват Люциус, он сможет вволю налюбоваться на собственные кишки… о да, и весьма скоро.

Знай Северус заранее, что Пожирателям станет известно, как Лили помешала его встрече с Темным Лордом, он ни за что не стал бы ее впутывать в эту историю, и более того – без раздумий прикончил бы того, кто им об этом рассказал. Но жизнь словно задалась целью испытать пределы его человекоубийственной решимости, поскольку опасность на Лили навлек сначала он сам, а затем – его собственная мать. Корить за это себя он еще мог, но мать всегда будет в первую очередь заботиться о сыне, не о его друзьях, а чужие приоритеты слизеринцы уважали.

Северусу просто придется пересмотреть свои собственные – не только удержаться на плаву самому, но и потопить всех говнюков, что посмеют угрожать Лили в Хогвартсе.

Он вскинул глаза, заметив у дверей какое-то движение; волшебная палочка была уже в рукаве – на случай, если там окажутся молокососы-Пожиратели или же их зеркальные двойники, эти блядские Мародеры, но это была всего лишь Лили…

– Так вот ты где! Ну наконец-то!.. И это ты называешь “занять купе поближе”? Да мы тебя уже час по всему поезду ищем!

…вот только вслед за ней появился Люпин. Который выглядел так, словно луна прошлой ночью свалилась с неба и хорошенько треснула его по голове; когда же он обнаружил, что по каким-то неведомым причинам Лили свернула в купе к кошмарному Сопливусу, лицо его приобрело озадаченное и слегка смущенное выражение.

А может быть, Люпин смутился оттого, что Лили практически заползла – другим словом это назвать было нельзя – на тот диванчик, который занимал Северус.

– Сев, ты же не возражаешь, что я привела с собой Ремуса? Блэк и… Поттер, - она запнулась на этом имени, и Северус почувствовал, как сжимаются его пальцы – на волшебной палочке, на записной книжке, - как раз устраивают какой-то салют – судя по тому, что мы слышали, когда проходили мимо – а Ремус сейчас вырубится. Как и я.

И с этими словами она положила голову Северусу на колени. От шока он едва не подпрыгнул до потолка – еле удержался, чтобы не уронить ее на пол; чтобы как-то отвлечься, уставился на Люпина, который был явно столь же ошарашен таким приступом внезапного безумия.

– Марш на сиденье! И прекрати запускать сюда чертов сквозняк!
– рявкнул Северус, и Люпин повиновался с тем же проворством, что и остальные студенты: почти что влетел в купе и приземлился на свободный диванчик напротив – и только тогда моргнул, словно не мог сообразить, как именно туда попал. Будь Северус в силах сосредоточиться – он бы наверняка ухмыльнулся, но по коленям у него рассыпались темно-рыжие волосы Лили, и от этого зрелища все его мысли хором объявили выходной.

– Сев, - пробормотала полусонная Лили, - тебе надо больше есть. Ты слишком костлявый…

– Тогда найди себе другую подушку, - сказал он, но махнул волшебной палочкой в сторону стоявшего наверху сундука – крышка распахнулась, и выскользнувшая из-под нее школьная мантия спланировала вниз. Северус сложил ее и заставил Лили приподнять голову, чтобы подсунуть туда получившийся кривой четырехугольник; к тому же – или даже в первую очередь? – такая подушка позволила бы утаить определенные… постыдные реакции. Конечно, он мог сослаться на то, что семнадцатилетнее тело – это ад кромешный, но подозревал, что сделал бы своему самообладанию незаслуженный комплимент, если бы предположил, что дело тут в одном только возрасте.

Решив эту проблему, Северус пришел в подходящее расположение духа, чтобы как следует запугать Люпина – весь в испарине, тот казался ослабевшим и настолько растерянным, насколько полудохлый оборотень вообще способен растеряться.

– В чем дело, Люпин?
– поинтересовался Северус, сощурившись для пущего эффекта.
– Тебе тоже нужна подушка?

На влажном лбу выступили новые бисеринки пота – Северус наслаждался этим зрелищем. Невозмутимее взрослого Люпина был только Альбус. Невозможная сволочь. То есть сволочи.

– Мне и так неплохо, - сказал Люпин, вполне сносно имитируя нормальную интонацию.

Лили, похоже, уже спала. У Северуса сердце ушло в пятки – спасли только шпионские навыки – когда она вдруг взяла его за руку, заставляя коснуться ее волос. Он мог только смотреть – на то, как его ладонь покоится на шелковистых мягких локонах, а пальцы легонько трогают лоб, теплый, но не лихорадочно горячий.

Северус перевел взгляд на противоположное сиденье. Он слишком обомлел, чтобы съязвить, или презрительно фыркнуть, или придумать что-то обидное – чтобы сделать что угодно, кроме как просто уставиться на Люпина. Тот был по-прежнему покрыт испариной, но из растерянного и слегка напуганного стал задумчивым. Будь на его месте кто-то еще, Северус решил бы, что тот что-то просчитывает.

– Ложись, Люпин, пока совсем не отрубился. Я ничего тебе не сделаю… скорее всего.

– Я бы все равно все проспал, - очень медленно он залез на сиденье с ногами и все так же медленно откинулся назад, то и дело морщась от боли. Опустившись наконец на диванчик, он весь обмяк, словно растекся по обивке. Северус узнал этот вздох: так бывает, когда боль бесконечна, и ты забываешь, что это такое – больше ее не испытывать, и все, на что ты можешь надеяться – недолгое облегчение, мгновение, когда она не так сильна, как во все остальное время.