Люк схватил пачку сигарет, застегнул джинсы и шагнул наружу в дождливый сумрак — без рубашки, босой, ничуть не боясь болотных тварей, готовых накинуться на него. Голодный крокодил был сейчас менее опасен для Люка, чем сонные объятия Рэйчел Коннери.

Моросил легкий дождик, больше похожий на влажный туман. Ему удалось зажечь сигарету, спрятав ее в ладонях, а потом Люк зашагал по тропинке, подальше от трейлера, скрытого старым домом, подальше от места, которое ненавидел.

И пошел туда, где ему хотелось быть меньше всего на свете.

Сарай развалился давно, больше десяти лет назад. Однажды Люк сам хотел его снести. Ему было тринадцать лет, он кипел от ярости и истекал кровью после очередных побоев Джексона. Тогда у него не хватило на это силенок, но ветер, влажный климат и болото со временем сделали свое дело. Сейчас сарай превратился в груду гнилых досок и балок. Его мать повесилась на одной из этих балок, и Люк был первым, кто ее обнаружил. В ту пору ему было восемь лет, и он уже знал, что убьет Джексона Берделла.

Старая ведьма Эстер говорила, что его мама останется призраком в этом старом сарае. Что она никогда не упокоется с миром, потому что совершила великий грех. Люку не довелось вбить эти слова обратно старухе в глотку, а сейчас это было уже неважно. Где бы ни находилась его мать, она уж точно не маялась призраком в сгнившем сарае. Он был уверен, что она где-то на небесах, в хорошем месте. Ведь должны же существовать покой и справедливость хоть для кого-то из близких ему людей.

Он с отвращением посмотрел на сигарету, затем бросил ее на груду трухлявых досок. Сигарета вспыхнула и погасла. Курение потеряло для Люка всякую прелесть, и это даже к лучшему. Ему надоело пускаться на любые ухищрения, чтобы выкурить сигарету в Санта Долорес.

Пока Люк стоял и смотрел на старые развалины, он потерял ощущение времени. Снова зарядил дождь, теплая влага впиталась в его джинсы и волосы. Он чувствовал, как вода струится по груди, по рукам и ему вдруг страстно захотелось, чтобы там, в небесах свершилось чудо, и этот дождь помог бы ему очиститься.

Шум дождя скрыл его возвращение к фургону. Дверь была открыта, и на миг ему показалось, что Рэйчел сбежала. А потом он увидел ее.

Рэйчел не знала, что Люк за ней наблюдает. Она стояла под дождем, обнаженная, откинув голову назад и позволяя воде струиться по щекам, векам и губам. Она подняла руки вверх, навстречу грозовым небесам, и словно повинуясь ее призыву, они расступились, и сверху хлынул ливень, орошая Рэйчел и наблюдавшего за ней Люка.

Девушка повернулась и посмотрела на него сквозь завесу дождя. По ее лицу Люк понял, что она понимает и принимает его. А еще он увидел в ее глазах желание.

Он пересек поляну, схватил Рэйчел и, прижав ее к стенке фургона, начал целовать так самозабвенно, словно не ведал, любит он ее или ненавидит. Она обняла его за шею, и когда он расстегнул джинсы, чтобы освободить возбужденную плоть, Рэйчел уже была готова его принять. Она обхватила его длинными ногами за талию, и Люк вошел в нее, прижав к холодной стенке трейлера под прохладными струями проливного дождя.

Волны наслаждения накрыли ее с головой, она крепче прижалась к Люку и закричала от отчаяния и удивления. Сейчас Люк даже не пытался мыслить рационально. Он лишь знал, что Рэйчел необходима ему, как воздух. Его охватило слепое, яростное вожделение, начисто смывшее все разумные мысли. Он ощущал только их тела, а еще — глубокое проникновение в чужую плоть, сжимавшую его в своих жарких глубинах. Он чувствовал, как к нему прижались пропитанные дождем груди Рэйчел, как ее губы впились в его рот, а ноги тесно обхватили за талию, в то время как Люк вколачивался в нее изо всех сил. Он мечтал, чтобы это никогда не кончалось. Здесь были лишними и мысли, и слова. Ему хотелось взять ее сзади, хотелось излиться ей в рот, хотелось брать ее всеми мыслимыми способами, а затем повторить все сначала.

Когда волна второго оргазма настигла Рэйчел, она снова закричала, и Люк не смог противиться призыву ее тела, призыву ее души. Он подчинился, излившись в ее тесных глубинах, и ему вдруг показалось, что он совершил самую большую ошибку в жизни.

Когда Люк опустил Рэйчел на землю, она не могла двинуться с места. Поэтому он прислонил ее к холодной стенке трейлера, чтобы она смогла прийти в себя. Он понимал ее состояние. Он сам еле держался на ногах, но дело было вовсе не в физическом истощении. Это касалось секса, только и всего.

Рэйчел прильнула к стенке фургона, закрыла глаза и подставила лицо под струи дождя. По крайней мере, на этот раз она уже не плакала. Наверное, после того приступа в фургоне у нее просто не осталось слез. Люк подождал, пока Рэйчел будет твердо держаться на ногах, затем натянул джинсы и застегнул молнию, не обратив внимания на то, что снова возбудился только потому, что смотрел на лицо Рэйчел.

— Забирайся в трейлер и оденься, — тихо сказал он. — Не то замерзнешь здесь насмерть.

Она открыла глаза и посмотрела на Люка.

— Мне не холодно.

— Надень на себя эти чертовы тряпки, — рявкнул он. — Или становить на червереньки в грязь, и мы продолжим таким вот манером.

Рэйчел с треском захлопнула за собой дверь. Люк снова вынул сигареты, но они смялись, впрочем, ему и курить расхотелось. Он выругался, швырнул их в заросли кустарника, и потер себе спину. Она болела, и он нащупал на ней царапины. Вот ведь чертова кошка, подумал он и криво усмехнулся.

Он дал ей пять минут, затем снова открыл дверь фургона. Рэйчел сидела на переднем сидении, одетая в майку, бюстгальтер, в котором она вовсе не нуждалась, и в наглухо застегнутых джинсах. Люк занял место возле Рэйчел и повернувшись к ней спиной, открыл окно, чтобы впустить прохладный воздух. Вдруг он услышал, как она испуганно охнула.