– Ружье? Да зачем оно? И от кого? Ведь это, то, что в небе, даже определить нельзя. Может, это бедствие какое? Комета падает? – стал лепетать сторож.

– Оружие всегда пригодится. У меня в кабине остался газовый пистолет. Но ведь сейчас не побежишь? – нервно проговорил Степан.

– Вот там в шкафчике. Двустволка. Только ей уже лет двадцать никто не пользовался. И вот топор… Топор тоже возьми. Даже верней будет, если их рубануть.

– Послушай, дед, вот ты говоришь «их»… А сам только что уверял – это бедствие. Успокойся. Может, это какие-то богатые ублюдки шабаш с фейерверком устроили, сатанисты, мать их ети, – сказал Степан, возвращая сторожу топор, хотя сам мало верил в свою версию.

– Хорошо, если так. А если не они? Если и вправду дьявол? А? Ведь что-то в небесах явно было. Ты же сам видел!

– Не паникуй. Справимся. Конечно, справимся, – приговаривал Степан. Но сам был уже на грани истерики.

На улице раздался невероятный свист, такой силы, как будто на кладбище садилась целая эскадрилья сверхзвуковых истребителей. Сторож и Степан упали лицом на пол и что есть силы ладонями зажали уши.

У обоих возникло чувство неизбежности смерти – впав в истерику, оба расплакались.

Так они пролежали минут десять, а может, и больше. Трудно было сказать сколько – пластмассовый будильник, что стоял на фанерной старой тумбочке, вырубился в первые же секунды события, и даже мобильник у Степана разрядился.

Придя в себя, старик еле прошептал: «Ну, что же это за люди, эти сатанисты, если они такое учудить могут? Это не сатанисты. И не байкерский клуб „Ангелы смерти“, что как-то сюда наезжали… Нет, это сам Сатана! Кто же еще?»

Ни сторож, ни Степан не знали, что события этой ночи только разворачиваются и им еще предстоит пережить новый страх.

Жизнь Тамары Васильевны текла, повинуясь древним инстинктам, свойственным, возможно, и не людям вовсе, а огненным саламандрам.

Иногда наступал миг, когда в ее теле зарождался таинственный приступ, и тогда она впивалась взглядом в циферблат, и чуялось ей, как нечто знакомое поднимается из могильной тьмы. Дрожь теребила пальцы, щелкали на ладонях колкие электрические разряды.

Звезды ли, небо ли были виноваты в ее припадках? Или это действительно был реликтовый зов, голос седой бездны, звучащий для всех, но слышимый лишь одиночками?

А может быть, так возникал мистический ураган, что и доныне трепещет в сердцевине каждой каменной бабы в степях Южного Урала и во всех мрачноватых проплешинах сарматских курганов? Или давали о себе знать гены эпилепсии, которые передали потомкам сгинувшие во тьме истории бесноватые кликуши?

Как знать…

Был ли порядок в ее полуночных шатаниях?

Строго говоря, нет. Они одолевали ее не по календарю, не по ее прихоти. Просто стремглав накатывало неодолимое желание бежать туда – и она подчинялась. Возможно, Тамара Васильевна служила недреманным оком и чутким ухом потустороннего мира, живым локатором, мгновенно улавливающим перемены, происходящие на той стороне.

А этот зов…

Его она все же ждала – но ждала со смешанным чувством, бывало, и понапрасну. Тогда тихо, обыденно проходили дни, и она варила компот, поливала свои столетники и фикусы, прокладывала вату между ставней, водружая туда допотопные елочные игрушки, вывалянные когда-то в сахарной пудре, пристывшей шишковатыми наростами, потом ковыляла к помойке – кормить котиков. И уж потом, вечером, с головой проваливалась в голубой омут телевизора.

Вой ты хоть воем, землю грызи, впивайся когтями в обивку драной-передранной софы, а не узнаешь, когда он начнется – тот зов.

Но вот однажды, как тать в ночи, подкрадывался он к бабусе, сжимал в своих игольчатых объятьях, отчего хрипло скрипели суставы, и властно повелевал скакать к Новокыштымскому кладбищу.

Вот тогда-то вскипала в ней чудесная неведомая сила. Сумасшедшая бестия с растрепанными седыми космами вмиг срывалась из дому. И ничего не стоило ей в заветный миг сигануть через бетонный забор, как заправскому бойцу спецназа, и устремиться к покойным подругам и соседям для сокровеннейшей беседы.