Шрифт:
Чебилев положил коробки, и они вместе вышли.
Возле самого большого камня-менгира доцент стал размышлять вслух:
– Получается, комплекс поставили сразу, как астрономическую пригоризонтную обсерваторию. С его помощью жрецы наблюдали восход и заход солнца, вели систематический календарь, отмечали дни летнего и зимнего солнцестояния. Провели мы и датировку комплекса астрономическими методами. Поработали теодолитом, истинный азимут направления нашли из наблюдений Полярной звезды…
Чебилев что-то говорил, говорил, а профессор, следя за ходом мыслей доцента, вспоминал события минувшего дня.
«Пришло наконец время подумать о себе, – размышлял Игорь Сергеевич. – Но не с точки зрения эгоизма или быта, нет. Пришло время подумать о собственном месте в потоке истории. Там каждую секунду возникает тысяча событий и миллион случаев. Любое действие имеет свои последствия. Любое впечатление когда-нибудь отзовется. Кругом причинно-следственные связи. Но главная причина коренится в личном выборе, в наших глухих желаниях, в нечетких и стыдных побуждениях. Главное – выяснить начало события, расшифровать его в зачатке. А потом попробовать научиться руководить жизнью. Повести ее туда, куда следовало бы ее направить. Добраться до всепоглощающей сути. С нее начинается история отдельного человека и история целых наций. А может быть, следует положить конец собственному движению, стать сфинксом, хотя бы на миг? Месть, борьба за место под солнцем, размножение, вынужденная сезонная эмиграция – все это исторические события. Но если однажды события заканчиваются, заканчивается история, и от истории остается одна археология…»
– Интересно это все. Очень даже интересно, – наконец сказал профессор Чебилеву. – Но знаешь, трудная дорога была, что-то немного укачало. Еле-еле в себя прихожу. Пойду, подышу, поброжу перед сном. Не возражаешь?
2
Профессор спустился к реке. Медленно побрел вдоль поросшего камышами и осокой берега. Густой и пряный запах сырости приятно кружил голову. Игорь Сергеевич остановился и стал слушать, как бежит вода, как шепчутся стебли речных трав, почесывая друг друга и порой отвечая тихим свистом на легкие порывы ветра.
Резкий жабий голос заставил его вздрогнуть и рассмеяться.
Ему казалось, что мир вокруг органичен и самососредоточен.
«Фонарей здесь нет, и потому можно любоваться Млечным Путем», – порадовался профессор.
В самой толще всклокоченной бездны мерцали мириады миров, толпились и будто голосили сгустки живых и давно угасших солнц, вспыхивали гирлянды пульсирующих светил, зарывавшихся во тьму космических окраин мельчайшими угольками.
Там, глубоко в бархатном омуте, лениво ворочалось Ничто. Даже мельчайшее его колебание превращалось в катаклизм, а робкий тремор сотрясал границы света и тьмы. Черные дыры, вспышки сверхновых, холодные коричневые карлики и хвосты смертоносных комет были его невольными снами, отпущенными в безграничный физический мир.
Случайные кары оборачивались чей-то погибелью. Проносясь в черноте великого пространства, они кренили и корежили, выворачивали и смазывали порядок великих ритмов, создавали ход безбрежного времени, которое лениво шевелило рыбьими усами Млечного Пути и, словно крошки, смахивало в катастрофы могучие цивилизации и незыблемые миры.
Но много ли значил он – Игорь Сергеевич – перед этим древним левиафаном? В какой микроскоп нужно было его разглядывать, чтоб оценить жизнь, труды и тщетные усилия?
Профессор не смог дать себе ответа на этот вопрос и продолжал смотреть в небо, созерцая толстый, сыплющийся метеорами шлейф со спутанными созвездиями Зодиака, изучая громадный шар тьмы, окружавший и эту поляну, и видимый мир, и все, что имело или не имело границ.
3
Прямо над задранным лицом профессора пронеслась шустрая летучая мышь.
Все вокруг было живым и тихим. Но вдруг, словно по команде, нечто срывалось с места, пролетало и вновь замирало, растворяясь в окружающей тьме.
Профессор слушал многослойный звук ночного мира. Голоса и призывы ничтожных существ, чья жизнь может оборваться от одного неосторожного движения его ноги.
Но сейчас ему казалось ошеломляющим, что почти не слышный отдельный голос мизерного создания, сливаясь с миллионами глоток невидимых насекомых в единый хор, превращался в гигантский зов, звучащий в бешеном ритме.
Зов напоминал о мириадах тварей под ногами: в воздухе, в воде, в земле. Всюду была безбрежная вечная история, описать которую невозможно. Всюду копошилась неистребимая рать членистоногих и паразитов.
Профессору показалась забавной мысль: «А может, и впрямь существуют миры, где эти ничтожные существа не так уж и ничтожны? Там они составляют целые нации, генерации народов, колонизирующие не только материки, но и дальние планеты. Возможно, их вожди-матки или какие-нибудь плодотворящие гидры, отягощенные разросшимися мозгами, посылают своих маленьких чудовищ к чужим территориям, благословляя захват новой кормовой базы во имя бессмертных идей метрополии.
У них нет отдельных Эйнштейнов, так как все тело нации является одним бесконечным Эйнштейном и Наполеоном, Леонардо и Шварценеггером. У них нет личных амбиций, а только вечный коллективный поход в сумрак вселенной. В жертву ему приносят свои жизни выбившиеся в люди насекомые.